Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 7.4

После той ночи я закрываюсь во сне, как учил Тордан, и почти месяц не вижу ничего, кроме обрывков. Но за два дня до того, как приходит связной, связь приоткрывается снова, коротко, против моей воли.

Я вижу кабинет Каэна. Орвид кладёт перед ним лист.

— Слухи о выживших отпрысках угасших клановов расшатывают двор, государь, – говорит он. – Было бы разумно покончить с ними разом. Призвать всех, кто называет себя дочерью или сыном павшего клана, предстать в Аравонне и доказать кровь перед хранителями. Самозванцы отсеются сами. А если среди них окажется настоящая кровь, что ж, империя будет знать своих.

Каэн читает лист долго. Я вижу, что он понимает: Орвид охотится за кем-то определённым. Но не вижу, чтобы он понимал, за кем. Он берёт перо и ставит подпись. Печать ложится на воск с тихим хрустом, и этот хруст будит меня.

~

Через два дня связной Тордана привозит то же самое на бумаге.

Тордан разворачивает свиток у себя в келье, читает дважды, и единственная рука его сжимается в кулак.

— Вот и сеть, – говорит он. – Я ждал её с той ночи, когда ты сожгла мне половину сна своим жаром. Орвид почуял живого Вайрона. Не тебя именно, имени он не знает. Он знает только, что где-то звучит кровь, которой не должно быть. И теперь зовёт всех разом, чтобы та кровь сама пришла к нему в руки.

— Значит, идти нельзя.

— Значит, идти придётся, – отвечает он, и я впервые слышу в его голосе усталость. – Послушай меня, дитя. Пока ты безымянная сестра Аль, ты живёшь чужой милостью на краю мира. У тебя нет ни имени, ни клана, ни права на кровь матери. Ты тень, которую терпят. Призыв и есть капкан, да. Но это и единственная дверь, через которую тень может войти обратно в мир и назваться. Если ты придёшь и докажешь кровь перед хранителями, ты станешь Альсой Вайрон по имперскому закону. Тебя нельзя будет тихо стереть. За тенью приходят ночью. За признанной дочерью клана уже не приходят.

Я долго молчу. За окном кельи серое утро, тает последний снег этой зимы. Почти полгода прошло с той ночи, когда Тордан опустился на колено в часовне.

— Я приду, – говорю я наконец. – Но не как та, что стояла у алтаря. Её там сломали. Придёт Альса Вайрон, дочь Эйры, которую никто из них в глаза не видел.

— Я не пойду с тобой, – говорит Тордан. – Моё лицо в Аравонне знают слишком хорошо; рядом со мной тебя раскроют на второй день. Я доведу тебя до тракта и поверну назад. Дальше ты пойдёшь одна.

Он достаёт из складок мантии маленький флакон тёмного стекла, не больше моего мизинца, и вкладывает мне в ладонь.

— Здесь двенадцать часов тишины. Один раз. Если настанет час, когда боль метки свяжет тебя по рукам и ногам, а действовать будет необходимо, выпей. Связь умолкнет на полдня. Но только раз, второго глотка нет. Выбери этот час мудро.

Я сжимаю флакон в кулаке. Стекло тёплое от его ладони.

— И ещё одно. В Аравонне есть имперский архив, а при нём хранитель по имени Никодем, упрямый старик, который никого не пускает в нижние ярусы. Если он понадобится тебе, скажи ему: найди разум в пыли. Это старый пароль книжников. Он поймёт, что ты от своих.

— Найди разум в пыли, – повторяю я.

— И последнее, дитя, запомни накрепко.

Тордан поворачивает на пальце перстень, и двойная спираль ловит свет.

— Этот знак носили хранители крови нашего клана, и их почти не осталось. Но если встретишь в Аравонне ту, у кого будет вторая такая спираль, скрытая или открытая, не подходи близко и не верь ничему, что увидят твои глаза. Спираль на чужой крови означает только одно: под ней кто-то прячет не себя.

Я не понимаю последних слов, и он видит, что не понимаю. Но не объясняет. Только кивает, будто откладывает их во мне на потом, как откладывают семя в мёрзлую землю до срока.

~

Мы выходим через три дня, до рассвета, чтобы никто во дворе не видел, как сестра Аль уходит не на сад, а за ворота. Мать-настоятельница провожает меня до часовни. На пороге она берёт моё лицо в ладони, обе руки сухие и тёплые, и смотрит долго. –

— Твоя мать стояла здесь так же, как ты сейчас, – говорит она. – И уходила в ту же дверь. Постарайся вернуться иначе, чем она.

Я не знаю, что на это ответить, и не отвечаю. Силен у ворот вкладывает мне в руку узелок с хлебом и сыром и шепчет вслед что-то на старом наречии, чего я не разбираю, но что ложится на спину теплом, как ладонь.

Тропа уводит вниз, прочь от гор, которые полгода были мне небом. Я не оборачиваюсь на аббатство. Оборачиваться я разучилась ещё на алтаре.

В ту ночь, на первом привале, я не закрываюсь во сне. Я лежу у остывающего костра и слушаю, как далеко, за спиной у гор, тлеет тот, к кому я иду. Скоро я снова войду в зал, где он сказал мне нет перед всем двором. Тогда меня привела туда любовь. Теперь ведёт имя.

И он не будет знать, что я иду.