Отвергнутая истинная Высшего дракона

Глава 8

Аравонн я узнаю прежде, чем вижу: за день пути воздух начинает пахнуть рекой, дымом и сырым камнем. Шесть месяцев назад меня увозили отсюда в крытой повозке, с занавешенным лицом, сломанную. Теперь я вхожу в городские ворота сама, пешком, в сером платье паломницы, и никто не оборачивается мне вслед. Так и нужно. Пусть меня увидят не раньше срока.

Зал претендентов оказывается не тронным залом, а длинной высокой палатой в нижнем крыле дворца, где в обычные дни принимают прошения. Сегодня её отдали призыву. Вдоль стен теснятся десятки людей, все, кто откликнулся, кто решился назвать себя кровью угасшего клана. Я слышу их прежде, чем разбираю лица, по запаху, который теперь читаю, как учил Тордан. Почти все пахнут обычной человеческой кровью, страхом и жадностью. Самозванцы. Они пришли за именем, которое им не принадлежит, потому что у признанной крови есть земли, есть право, есть защита.

В дальнем конце палаты стоит возвышение, и на нём три кресла. В среднем сидит Каэн.

Я не видела его восемь месяцев наяву, только во снах, и тело моё узнаёт его раньше разума: метка под лопаткой, что молчала всю дорогу, наливается жаром, медленным и тяжёлым, будто кто-то поднёс к ней ладонь с обратной стороны. Я стою в толпе у дальней стены и заставляю себя дышать ровно. Серебро на выдохе сейчас выдало бы меня вернее имени.

Он сидит прямо, в чёрном с серебром, с цепью лорда-протектора на груди, и лицо у него такое же, каким я видела его во снах: замкнутое, ровное, без щели. По правую руку от него Велиса, в платье цвета стали, и на её пальце я даже отсюда нахожу взглядом тёмный камень кольца его матери. По левую сторону Орвид, и руки его сложены на коленях со спокойствием человека, который расставил сеть и теперь ждёт, кого она принесёт.

Призыв идёт своим чередом. Герольд называет имя, человек выходит на середину, к хранителям. Хранитель в сером кладёт претенденту ладонь на затылок и закрывает глаза. Драконью кровь не подделать; они слушают её так же, как я научилась слушать пульс под кожей Тордана. Толстого торговца, назвавшегося внуком клана Хальд, уводят через боковую дверь прежде, чем он успевает договорить родословную. Куда уводят, никто не спрашивает. За ложь о крови в империи платят не штрафом.

Я жду своей очереди у стены, и метка горит всё сильнее по мере того, как редеет толпа между мной и возвышением. К полудню претендентов остаётся мало. Герольд разворачивает новый лист, и я знаю, что моё имя где-то близко к концу.

Я разжимаю кулак. На ладони, нагретый, лежит флакон тёмного стекла. Двенадцать часов тишины, один раз. Я убираю его обратно за пояс. Не сейчас. Сейчас мне нужно обратное: чтобы он меня услышал.

~

— Альса, дочь Эйры, из клана Вайрон!

Герольд читает моё имя с листа ровно, без выражения, как читал все прежние. Но в палате что-то меняется ещё до того, как я делаю шаг.

Потому что в этот самый миг на возвышении Каэн поднимает голову.

Весь день он сидел неподвижно, как и подобает тому, кто судит. Сейчас он выпрямляется рывком, будто его окликнули в спину. Он не ищет меня глазами по толпе, он сразу смотрит туда, где стою я, как смотрел тогда во сне, поверх чаши Соединения. Метка под его манжетой, должно быть, ударила его так же, как моя ударила меня.

И наши взгляды встречаются через всю палату, впервые за восемь месяцев.

Я готовилась к этому всю дорогу и думала, что выдержу. Но когда его глаза находят мои, во мне обрывается что-то, что я считала давно мёртвым, и метка вспыхивает так, что я едва удерживаю серебро на выдохе. Лицо его не меняется. Для всех в палате лорд-протектор просто поднял голову на новое имя. Но я вижу то, чего не видят они: как белеют костяшки его руки на подлокотнике кресла и как он один раз, коротко, опускает веки, словно закрывает дверь, которую только что вышибли.

Я иду к хранителям через расступающуюся толпу. По залу ползёт шёпот. Кто-то из старых придворных узнаёт меня, и шелест складывается в обрывки: та самая, которую он… у алтаря… Вайрон, мёртвый же клан… Я не смотрю по сторонам. Оборачиваться и оглядываться я разучилась полгода назад.

Хранитель в сером протягивает руку к моему затылку. Я отступаю на полшага.

— Не нужно, – говорю я. Голос мой расходится по палате ровно, и я сама удивляюсь, какой он твёрдый. – Кровь Вайрон не выслушивают. Её видно.

И я выдыхаю.

Серебро идёт из меня длинной плотной струёй, как над снежной поляной, и в тёплом воздухе палаты вспыхивает и оседает инеем на каменном полу у моих ног. Полгода труда, падений и сломанных сосен умещаются в один выдох. По залу проходит общий вздох. Иней на полу не тает.

Хранитель в сером медленно опускает протянутую руку, поворачивается к возвышению и склоняет голову.

— Кровь истинная, государь, – говорит он. – Перед нами дочь клана Вайрон. Последняя, о ком мы знаем.

Полгода назад в часовне на краю мира я попросила Тордана научить меня летать так, чтобы он не смог не увидеть. Я смотрю на возвышение, на человека, который сказал мне нет перед этим самым двором, и вижу: он видит. Наконец-то он видит.

Орвид поднимается первым. Голос его плывёт над залом мягко, без единой острой ноты.

— Какая удача для империи, – произносит он. – Живая дочь Вайрон, да ещё такой силы. Было бы непростительно отпустить столь редкую кровь обратно в глушь. Полагаю, государь согласится, что отныне госпоже Вайрон надлежит оставаться под надзором короны. Ради её же сохранности.

Велиса не встаёт. Она смотрит на меня, потом на Каэна, потом снова на меня, и я вижу, как в её ровном красивом лице что-то сходится, как сходятся две половины замка. Она вспоминает пустое место, на которое смотрел Каэн над чашей Соединения. И находит, кем это место теперь заполнено.

Каэн поднимается.

— Согласен, – говорит он. Одно слово, произнесённое без интонации. Для зала лорд-протектор соглашается с канцлером. Для меня он делает другое: оставляет меня там, где сможет видеть и, если придётся, заслонить.