Отверженная

Пролог

Библиокафе, год спустя

В библиокафе пахло кофе и старыми книгами — двумя запахами, которые, соединяясь, давали третий, ни на что не похожий, немного горький, немного сладкий, немного пыльный, но пыльный не от грязи, а от времени, прошедшего сквозь страницы. Солнце входило в высокое окно, не спеша, как входят в собственный дом, и ложилось на стол широкими жёлтыми квадратами, пересечёнными тенями от оконных переплётов. Тени дрожали, когда за окном качалась ветка, и тогда казалось, что стол дышит.

Пять девушек сидели вокруг этого стола. Перед ними лежали раскрытые тетради, исписанные разными почерками — где-то ровным и мелким, где-то размашистым и торопливым, — и ручки, и карандаши, и одна раскрытая книга, потрёпанная по краям, с загнутыми уголками страниц. Книга лежала в центре, как предмет, вокруг которого всё собралось.

Дана говорила. Голос у неё был негромкий, но ясный, и слова она произносила не спеша, давая им время дойти. Она пересказывала главу — ту, где герой остаётся один в пустом доме и слышит шаги за стеной, хотя знает, что за стеной никого нет. Потом она остановилась, открыла книгу на другой странице, нашла нужный абзац и прочитала его вслух. Читая, она вела пальцем по строчкам, и ноготь её оставлял на бумаге едва заметный след, который исчезал, стоило отвести руку.

— Вот здесь, — сказала она, — смотрите: автор использует слово «скрипнуло». Не «скрипнула дверь», не «скрипнули половицы» — просто «скрипнуло». Он не говорит, что именно издало звук. Он оставляет это читателю. И от этого страшнее.

Блондинка с кудрями, закрученными в тугие спирали, которые она то и дело наматывала на палец, подняла голову от тетради.

— А я думала, это просто про любовь, — сказала она и засмеялась.

— Всё просто про любовь, — Дана улыбнулась краешком губ. — Просто не всегда сразу видно.

Она взяла чашку. Кофе был ещё горячий, и пар поднимался над ободком, дрожа и изгибаясь, как стекло над огнём. Она поднесла чашку к губам, но пить не стала — просто вдохнула запах и поставила обратно. Край блюдца звякнул о деревянную столешницу, и звук этот был тихим, но отчётливым, как точка в конце предложения.

За соседним столиком, у стены, сидели пятеро. Их столик был меньше, и тетради лежали нераскрытыми, а кофе давно остыл, и на поверхности его образовалась тонкая плёнка. Они смотрели на Дану. Все пятеро. Одна — та, что сидела ближе к окну, в серой кофте с высоким воротником, — подалась вперёд, и стул под ней скрипнул, и все за соседним столом на секунду замерли.

— Это она, — сказала она тихо, но тишина в кафе была такой, что тихие слова долетали дальше громких. — Дана Мун.

— Не может быть. Её же…

— Тише. Смотри.

Дана подняла голову. Взгляды их встретились — на мгновение, не дольше. Та, что говорила, быстро отвернулась к окну и сделала вид, что разглядывает что-то на улице, хотя за окном ничего не происходило: просто серое небо, просто ветка, просто прохожий с сумкой.

Дана опустила глаза к книге. Рука её лежала на странице, и пальцы не двигались.

Солнце на столе не сдвинулось ни на миллиметр.