Отверженный

Разногласия с родителями

Тамара: «Сынок, ты в этом году заканчиваешь школу. Кем ты мечтаешь стать? А то ты всё какой-то молчишь, живёшь где-то в своём мире, как в коконе…»

В комнате повисла тишина. Матвей сидел, опустив плечи, и крутил в пальцах колпачок от ручки — привычка, которая появлялась у него всякий раз, когда от него ждали «правильного» ответа. За окном шумел дождь, стекая по стеклу длинными прозрачными дорожками, будто смывая все его несмелые мечты, о которых он боялся даже заикнуться.

Тамара нервно постукивала ложкой по блюдцу, взгляд её метался между сыном и мужем, словно она искала в нём союзника, который одним словом поставит всё на свои места.

— Отец, ну хоть ты ему скажи! — не выдержала она.

Арсений, до этого листавший газету, медленно опустил её, сложил пополам и отложил в сторону. Он не любил резких слов, предпочитал говорить спокойно, но сейчас в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которую Матвей знал с детства: если отец так говорит — спорить бесполезно.

— Арсений, действительно, это как-то несерьёзно, — повторила Тамара, будто пытаясь убедить не столько сына, сколько саму себя. — Мы столько сил в него вложили, репетиторы, курсы… А он будто и не слышит нас.

Матвей наконец поднял глаза. В них не было ни дерзости, ни вызова — только усталое упрямство человека, который знает, что его не поймут, но всё равно должен сказать правду.

— Я хочу стать космонавтом, — произнёс он тихо, но чётко, будто каждое слово было выстроено в шеренгу и готово держать удар.

— Чего?! — Тамара резко выпрямилась, чашка в её руке дрогнула, и несколько капель чая выплеснулись на скатерть. — Ты это серьёзно?

— Арсений, это как? Это как «космонавтом»? Что значит «космонавтом»? — она повернулась к мужу, и в её голосе слышалась не просто растерянность, а обида — будто сын нарочно делал всё, чтобы сломать их планы.

— Вы спросили — я ответил, — Матвей пожал плечами, но пальцы его всё ещё сжимали колпачок так, что побелели костяшки.

Тамара вскочила, стул под ней скрипнул и чуть не опрокинулся.

— Так, всё решено! Ты идёшь поступать в медицинский, как мы с отцом. Я всё решила! — её голос звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Мама, ты это что сейчас серьёзно? Ну какой врач? — Матвей тоже поднялся, его лицо побледнело, а в глазах вспыхнул тот самый огонь, который загорался у него только тогда, когда речь шла о звёздах.

— Арсений, а такой врач. Всё как полагается, — Тамара словно цеплялась за эту идею, как за спасательный круг. — Профессия, уважение, стабильность…

— А ты как думал, мы тут шутки шутим или жизнь живём? — добавил Арсений уже жёстче, впервые в голосе отца прорезалась сталь. — Врач — это не просто работа, это призвание. Ты должен понимать ответственность.

— Нет! — Матвей стукнул ладонью по столу, и чашка подпрыгнула. — Я сказал, я не буду никаким врачом! Не хочу спасать жизни здесь, на земле! Я хочу дотянуться до неба!

Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены чуть не упала старая фотография, где он, ещё совсем маленький, прижимал к груди игрушечную ракету.

Спустя шесть лет.

Больничный коридор пах лекарствами, спиртом и чем-то ещё — беспокойством, которое витало в воздухе, как едва уловимый сквозняк. Матвей шёл рядом с матерью, стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплялся за таблички: «Приёмное отделение», «Рентген», «Хирургия». Каждое слово звучало как приговор.

— Проходи, сынок, — сказала Тамара, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти буднично, хотя в уголках глаз залегли жёсткие морщинки напряжения. — Вот здесь ты будешь стажироваться. Вот это твой заведующий отделением — Плетнёв Максим Юрьевич. Прошу любить и жаловать: мой сын, Матвей Арсеньевич.

Максим Юрьевич поднялся из-за стола — высокий, седеющий, с внимательными, чуть усталыми глазами. Он протянул руку, и Матвей, помедлив долю секунды, пожал её. Его пальцы были холодными, а взгляд — отстранённым, будто он находился где-то далеко, среди звёзд, а не в этом стерильно-чистом кабинете.

— Рад знакомству, — сдержанно произнёс Плетнёв. — У нас тут не курорт, но если есть голова на плечах и желание работать — разберёмся.

Матвей кивнул, но ничего не сказал. В груди теснилось что-то тяжёлое, похожее на ком, который никак не получалось проглотить.

Когда они вышли в коридор, Тамара остановилась, повернулась к сыну и посмотрела на него так, будто одним только взглядом могла заставить его принять эту новую реальность.

— Матвей, я не буду здесь работать ни за какие коврижки, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась вся его накопленная за годы обида.

— Будешь! — отрезала Тамара, и в этом слове прозвучала не просто материнская воля, а целая жизнь, построенная на жертвах и надеждах. — Я сказала! — и она резко развернулась и вышла из ординаторской, оставив сына одного посреди гудящего, пахнущего лекарствами и беспокойством больничного коридора.

Матвей опустился на жёсткую скамейку у стены и выдохнул:

— Пуф…

Тамара пришла в отделение хирургии к мужу. Арсений стоял у доски с расписанием дежурств, хмурился, потирал переносицу — он всегда так делал, когда голова раскалывалась от бесконечных задач. Услышав шаги, он обернулся, и лицо чуть разгладилось.

— Ну что, как наше чадо? — спросил он, пытаясь вложить в вопрос лёгкость, которой на самом деле не чувствовал.

Тамара остановилась у двери, оперлась плечом о косяк, будто ей вдруг стало тяжело стоять прямо.

— Лучше и не спрашивай, — вздохнула она. — Ворчал всё утро, будто мы его не в лучшую больницу города устроили, а на каторгу сослали. А как только мы зашли в отделение — у него вот такие глаза… — она широко распахнула свои, изображая испуг, и тут же нервно провела ладонью по лбу. — Лоб вспотел, хоть полотенце прикладывай. Хоть бы не сбежал, Арсений. Серьёзно. Я столько сил положила, чтобы его сюда устроили…

Арсений хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее горькое понимание того, что они оба загнали сына в угол, а теперь боятся, что он сорвётся и убежит.