Ответ лежит в конце дорожки

Глава первая. Туман над Родхейвеном

Рассвет XVIII дня царствования Георга III находил графство Родхейвен в удушающих объятиях морозной мглы — того особого тумана, который рождается только здесь, на засоленных склонах Вельтмерийского хребта, где Атлантический ветер встречается с дыханием торфяных болот. Медленно, словно осторожный призрак, белый покров начал сползать с холмов, обнажая земли, что знали владычество римских легионов ещё до того, как нормандский корабль причалил к этим берегам.

Родхейвен — край, где дубравы, старше самой короны, земля, по которой ещё век назад проходили овечьи стада к зимним пастбищам. Среди зелени возвышалась церковь Святого Кутберта — неуклюжий каменное здание XIV столетия, выстроенное руками тех, кто помнил чуму и Столетнюю войну. Её колокольня, покрытая мхом, склонялась над мирными могилами капитанов, уроженцев этих мест, что нашли последний приют в водах Трафальгара и на скалах Корунны. А в миле от берега в рассветных лучах возвышалась усадьба Родиамс — не тот холодный идол дворянской величественности, к коему привыкло обывательское воображение, а живой, дышащий организм из камня и древесины.

В четвертом часу утра, когда над крышей еще не погасла луна в последней четверти, Луиза Родиамс стояла у окна своей каморки в западном крыле. Девятнадцать лет — возраст, по мнению тетушек, предназначенный для вышивки и безукоризненной осанки на балах, но Луиза бодрствовала, потому что снова увидела сон, что мучил её с детства. Дуб — тот самый Патриарх, под которым её прапрадед заключал договоры с кланом Макбрайдов, — медленно, без звука, опрокидывался на землю. А под ним, в корнях, что вспыхивали как оголенные артерии, лежал кто-то в плаще цвета мокрой глины.

Прошло 3 года с того ноября, когда отец — Граф Эдмунд Родиамс, лорд-лейтенант графства, член Общества антикваров— отправился к праотцам, оставив поместье с долгами, которые он тщательно скрывал от чиновников казначейства. Мать, леди Констанс, пробыла вдовой всего лишь год — протокол требовал скорбной изоляции, — но затем вышла замуж за Реджинальда Родиамса, младшего брата покойного графа, человека, который всегда казался Луизе недоучкой, продающим семейное серебро ещё при жизни брата. Теперь он сидел в кабинете, где пахло табаком отца и где Луиза, проникнув туда в феврале прошлого года под предлогом поиска вышивальных схем, обнаружила переписку, спрятанную в потайной ящик.

Письма — сухие, как морская соль, — свидетельствовали о том, что Эдмунд, умирая, поручил своему поверенному адвокату оспорить брак в случае, если Констанс вступит в союз с родственником покойного. «Не допустите этого брака,— читала Луиза, свеча дрожала в руке,— это последняя моя просьба, добрый друг». Но адвокат умер от желтой лихорадки, а дядя Реджинальд, вступив в права, начал распродажу — не домашнего серебра, что было бы заметно, но лесных угодий, гектар за гектаром, поставляя доски верфям в Биркенхеде, где строились линейные корабли для блокады.

Луиза знала это, потому что видела конвои на дороге к порту — тяжелые повозки, груженые дубом, проходившие под окнами усадьбы в ночи. И знала еще: дядя не остановится, пока не продаст последний дуб Патриарх, под которым она видела во сне погребенный род. Луиза стояла у окна, пока туман не поднялся совсем, обнажая дорогу к церкви, где ее предки спали вечным сном шесть веков — и думала о том, что сон может быть предзнаменованием.

Проснулась, что же... Луиза направилась в место, которое посещала едва ли не чаще прочих – библиотеку поместья.

Сине-коричневый корешок — том V: «D» — занимал место между трактатом по агрономии и Бертоновой «Анатомией меланхолии», даром от деда-епископа, который присылал его из Лондона с надписью на форзаце: «Моей милой внучке, дабы познала тайное устройство вещей». Книга ждала на полке с тех пор, как мать, в первые месяцы овдовения, устроила библиотеку покойного по алфавиту, словно готовясь к продажи или, что вероятнее, выгоняя призраки из их привычных углов.

«Дуб — дерево упрямства. При благоприятных условиях достигает четырёхсот лет и более, сохраняя живость сердцевины вплоть до столетнего возраста.»

Она нашла нужную статью без помощи указателя — отец вычитывал том так часто, что страницы держали память его пальцев в своих отметинах. Под строками о долголетии дуба красовалась приписка карандашом, едва заметная, будто писавший боялся собственной дерзости: «Патриарх — 1736 год по летоисчислению дендролога Томаса. Триста три года на момент записи. Расчётная дата естественного падения — 2136 год, если не погубит гроза или рука человека.»

Но дальше — ниже, в полях, куда проникал только свет окна и глаз того, кто искал убежища в знании — жирными чертами, перечеркнутыми и вновь восстановленными, значилось: «Тайная дорожка через Родхейвенский мох. От Каменного моста — к Патриарху по линии полуденной тени в день зимнего солнцестояния. Лодка у Селестины, ключ у пастора Хьюза (он не ведает, что ведает). Пользовался трижды: 1798, 1802, 1805. В детстве – не считается.»

И ниже, отступ, словно писавший ждал, что бумага сама скажет, стоит ли продолжать: «Один не ходил. Страшно.»

Луиза провела пальцем по этим словам — «страшно» — чувствуя бороздку графита под замызганным перчаточным сукном. Отец, рассказывавший ей сказки о рыцарях и показывавший созвездия в телескоп, боялся трёх миль болотной тропы. Или боялся того, что ждало в конце — у края, где земля размывалась, и человек должен был довериться камням, кладущимся под ноги ещё при прошлом правителе.

Бетти вошла без стука — так было заведено с детства, когда служанка была дитем кухонной прислуги, а барышня — истомленным ребенком, скрывавшимся от гувернантки в чулане со старыми платьями матери. Теперь Бетти — двадцать четыре года, широкие скулы порозовели от январского холода, руки, несшие поднос, покрыты мозолями кузнецового подмастерья.

— Этот дым, — сказала Бетти, не спрашивая разрешения сесть на табурет у камина. — Странный сегодня. Ползет по потолку, словно бы ищет выход.