Овечки изгнанной графини

Глава 2. Овцы вместо титула

Вечер опустился на особняк незаметно: свечи в коридорах зажгли рано, но все равно казалось, что света стало меньше, чем в другие вечера в доме. Длинные тени легли по коврам, портреты на стенах смотрели серьезнее обычного, а где-то внизу все еще пахло ужином, который Аннет так и не доела.

Лакей проводил ее до двери кабинета и, поклонившись, отступил.
— Его сиятельство ждет вас, миледи, — произнес он почти шепотом.

Аннет выпрямила спину. Она чувствовала, как сердце стучит быстрее, хотя внешне старалась казаться спокойной. Что может быть такого важного, что отец выбрал для разговора вечер?

Деревянная дверь с тяжелой резьбой казалась массивнее, чем обычно. Аннет коснулась бронзовой ручки и глубоко вдохнула. Вечер обещал перемены, и она вдруг остро это почувствовала — так же, как утром ощущала странный сон о прялке.

Она толкнула дверь и шагнула внутрь.

Кабинет встретил ее запахом старой бумаги, воска и чуть горьким ароматом вина. Когда-то это помещение считалось сердцем дома: здесь принимали гостей, подписывали договоры, обсуждали судьбы. Теперь же оно казалось тише и строже.

Тяжелые шторы скрывали половину окон, на полках стояли книги в тисненых переплетах, кое-где покрытые пылью. Картины в золоченых рамах слегка потемнели, и лишь огонь камина оживлял их, бросая красноватые отблески.

У письменного стола сидел ее отец. Волосы его поседели сильнее, чем год назад, плечи будто согнулись под тяжестью забот. Но в движениях оставалась привычная графская сдержанность: он медленно отложил перо, поднял взгляд на дочь и чуть нахмурился.

— Аннет, садись, — сказал он негромко, указывая на кресло напротив.

Она опустилась на мягкую обивку, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Отец некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Тишина нарушалась лишь потрескиванием дров в камине.

— Нам нужно поговорить серьезно, — наконец произнес он. — И я прошу тебя выслушать меня внимательно, без капризов и возражений.

Аннет приподняла подбородок, пытаясь сохранить достоинство. Но сердце стучало быстрее: слишком уж непривычно звучал его голос — не строгий, а усталый.

— Наше положение изменилось, — начал он медленно и провел рукой по виску, будто хотел стряхнуть с себя усталость. — Ты уже, наверное, замечаешь: меньше слуг, меньше писем, меньше приглашений.

Аннет напряглась, но кивнула.

— Долги накапливались годами, — продолжил отец. — И теперь они стали выше того, что я могу удержать. Земли у нас уже отобраны, часть имения конфискована короной, а титул… титул остался только именем.

Она открыла рот, но тут же закрыла: слова отца звучали так, словно он произносил приговор.

— Что же будет с нами? — все-таки выдохнула она.

— «Мы» — это, по сути, уже только ты, — ответил граф. — Я слишком стар, чтобы что-то менять. К тому же, наверняка, мне не смогут просто простить все долги. Но у тебя впереди жизнь. И я должен сказать тебе прямо: от особняка нам придется отказаться. Все, что у тебя остается, — это маленький дом на окраине и несколько овец, доставшихся от твоей бабки.

— Овцы? — переспросила Аннет так, словно слово было ей незнакомо. — Вы хотите сказать, что я… я должна пасти их?

В ее голосе прозвучали и ужас, и смешок одновременно.

Отец нахмурился, но уголки его губ дрогнули:
— Пасти, продать всех или продавать только шерсть — решать тебе. Но это твое наследство, и другого у тебя нет.

Аннет вскинула подбородок:
— Если уж я должна пасти стадо, то уверяю вас, что я справлюсь. И мои овцы будут не хуже графского герба!

Отец тихо рассмеялся, но в смехе слышалась горечь. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей:
— Не смей опускать голову, Аннет. Ты моя дочь. И даже если у тебя останется только пара барашков и старый дом, помни, что титул у тебя в крови. И он сильнее любого позора.

Она кивнула, хотя сердце упрямо сжималось в груди. Разговор был окончен. Она встала, поклонилась и вышла, стараясь держаться прямо.

Но за дверью, в темноте коридора, впервые ощутила, что ее прежняя жизнь закончилась.