Овидий. В зеркале судьбы. Злоключения Сальватора

Глава 5

Прошло несколько недель… Губернатор выделил для Сальватора комнату, маленькую, душную, более похожую на камеру заключения. В жару там нечем было дышать, а в холодное время было сыро и темно. Комната, заставленная книгами, бумагами с вековой пылью, имела единственное окно, выводящее в глухой внутренний двор дома. На потемневшем от времени подоконнике лежали дохлые зеленые мухи и мохнатые бабочки как некое подношение пестрых и серых паучков, сплетших везде паутины. По стенам шкафов ползали скользкие бело-желтые мокрицы Limnoria lignorum, беззастенчиво поедая древесину и нисколько не смущаясь появлением незваного гостя. Их круглые головки с маленькими черными глазками и жгутиками, напоминавшими косички, иногда замирали, а потом снова принимались за дело – прорывать новые ходы в книжных шкафах.

 Небольшая софа, вылинявшая обивка которой не привлекала мокриц, стол треногий (видимо, одна его ножка стала все-таки жертвой насекомых) и сундук – вот и все дары, которые с лихвой покрыли благодарность лорда Воэна за выполненное Сальватором поручение. Капитан горько пошутил по этому поводу, на что служанка только чихнула и отправилась в другую половину дома.

И все-таки Сальватор сумел убедить губернатора отпустить хотя бы Лоренса. Его квартирмейстер, имея в распоряжении каравеллу и патент на приватирство, мог рассчитывать теперь только на себя…

Стараясь погасить раздражение, Сальватор кое-как привел комнату в порядок. Он вдруг вспомнил, что в Фесе, в крепости Эль-Бали ему было гораздо уютнее, чем теперь. Он снова подвергся унижению. Лорд Воэн намеренно велел разместить Сальватора здесь, в левой половине дома, среди слуг и рабов.  «Вероятно, это самая лучшая комната в доме… Хоть какая-то живность со мной», – пошутил капитан, здороваясь с пауками и мокрицами, и принялся за спасение книг…

У него была жуткая аллергия. От пыли он задыхался, сначала краснели и слезились глаза, начинал течь нос, потом отекало горло, потом бронхи… Никто об этом не знал, и ему удавалось все годы скрывать болезнь… Море было его спасением...

Через несколько дней Самуэль нарушил уединение Сальватора. Увидев, насколько ослаб от болезни капитан, словно удостоверившись в чем-то, Коротышка спокойно вошел в комнату и несколько раз громко чихнул.

– Пгивествую Вас, доблестный воин, гыцагх без стгаха и упгека!

– Вы смеетесь надо мной? Что ж, смейтесь, все равно я не в том положении, чтобы задушить вас.

– Да, согхасен. Но Боже сохгани! Сгажаться с пыхью и убожеством мохнатых пауков в вашем схучае – поистине дехо гегоя!

– Почему…, – Сальватор невольно схватился за горло. Голос предательски дрожал и издавал хрипы. – Почему вы так говорите?

– Повегьте, я тоже кое-что понимаю в медицине. Я могу отхечить здогового чеховека от бохьного.

– Я совершенно здоров.

– Вы увегены в этом?   – Самуэль Грин протянул зеркало, которое было с пренебрежением отвергнуто. Воспаленные глаза, красный нос, отекшее лицо – Сальватор не хотел это видеть.

Капитан занимал себя тем, что пытался спасти те немногие книги, которые еще уцелели. Работа отвлекала его. Он пересмотрел и бумаги, совершенно бестолковые и бессмысленные, нашел тысячи описок и ошибок в них, и стал переводить с латыни на испанский том Вергилия.

– Чем вы занимаетесь? – спросил Самуэль, от внимания которого ничто не ускользало. Теперь он маленькими черными глазами пытался прочесть старательно выведенные капитаном главы.

– Дрессирую пауков, – ответил капитан и закрыл том Вергилия, отчего Самуэль снова чихнул.

Коротышка рассмеялся. 

– И что у вас похучаеца?

– Пока рано говорить о результатах, но это весьма занятное дело.

Приступ кашля отбил у капитана всякое желание шутить. К тому же, Самуэль теперь напомнил ему ту самую Limnoria lignorum, от которой следовало бы держаться подальше.

– О, не смотгите на меня стохь осуждающе, михогд! – сквозь смех проговорил Коротышка. – Когда я схужих хогду, я находихся пгимегно в таких же усховиях, как и вы. Махьчиком меня взяхи в дом знаменитого адмигаха, гхафа, а жить с адмихагом гядом – о, штука еще какая сегьезная! Гогд Монтегью что на пахубе, что дома бых везде одинаков: отдать концы, шхюпку на воду, огудия к бою! Он часто сажах меня на гаупвахту. Гаупвахтой быха махенькая комнатка на чегдаке, похожая на вашу. Мне кажеца, я не выгос бохьше потому, что сгышком часто мне пегепадахо от адмигага. Адмигах часто бых не в духе, а я все вгемя попадахся ему под гогячую гуку. Знаете, какая у него быха гогячая гука!

– К чему вы все это рассказываете мне?

– Я пгосто хочу, чтобы вы поняхи. Ваши усговия жизни не так уж пхоги, как вы погахаете.

– Позвольте мне самому судить, что для меня плохо, а что хорошо.

– О, вы говогите точно также, как он… впгочем, это вы догжны быхи стать адмигахом. Скохько газ я видех вас в сгажениях!

Сальватор с подозрением смотрел на Коротышку. Он что-то скрывает, что-то, что, возможно, касается его прошлого. Но не говорит намеренно, чтобы в чем-то удостовериться… Зачем он тогда подбросил ему судовой журнал «Виктории»?!

– Вы хотите похучить свободу, не так хи? Вижу, можете не отвечать. Тогда вы догжны еще посгужить Бгитании. Вы пгошхи успешно испытание, и тепегь Вас ждет новое задание. Гогд Воэн погучих мне уведомить вас о пгедстоящей поездке в Анггию.