Овидий. В зеркале судьбы. Злоключения Сальватора

***

Гондурас был взят тихо. Редко когда кому-то выпадала такая удача. Сальватор в очередной раз убедился, насколько тщеславны и кичливы испанцы.

Кто спал, кто играл в кости, кто пил кастильское вино, когда ворвались пираты и разгромили крепость. Сотня солдат тут же сдалась на милость врагам, а заключенные с радостью присоединялись к пиратам. Они били тюремных надзирателей, ставших ненавистными им сеньоров, громили дома богатых и всех тех, кто смел им оказывать сопротивление…

 Но золота в крепости не было. Вернее, не было того количества, на которое рассчитывали пираты. Комендант быстро стал сговорчивым, когда его подвесили, как поросенка, на вертел. Золото Гондураса теперь в Панаме, сообщил он, а оттуда его должны переправить в Испанию.

– Ты ему веришь?

– Прикажете добавить огоньку, капитан? – улыбаясь и мигая одним глазом ответил малыш Стив, вращая вертел.

– Клянусь Богом, золота здесь нет! – кричал в ужасе комендант, содрогаясь при мысли, что его снова будут лизать языки пламени.

– Нет? А как же это? – и малыш Стив ударил коменданта золотой статуэткой святого Августина.

Комендант охнул и со стоном повис на вертеле. Из его виска потекла струйка густой темной крови.

– По-моему, ты его убил, – заключил Али.

– Нет, еще очухается, – ответил Диего за канонира. Это был один из заключенных Гондураса, кто ненавидел коменданта больше всех. Многие, как и Диего, со злобной радостью добили бы того, по чьему приказу не давали им есть и пить, но Сальватор приказал больше никого не убивать. И никто не посмел ослушаться капитана…

Пираты пробыли в Гондурасе несколько дней. За это время они опустошили все винные погреба, съели запасы лучшего испанского окорока, предназначавшегося для коменданта и его семьи, заставили жителей выплатить контрибуцию в размере 300 тысяч пиастров и принести человеческие жертвы олимпийским богам…

Они были пьяны.  Капитан пил наравне и больше всех, стараясь забыть то, что случилось несколько недель назад… Лоренс, Анри, Калико, Генри… Сколько их еще?.. А Дама пик будто издевалась над ним, заставляя его Галатею угождать прихоти сеньора… 

Малыш Стив тем временем придумал, как повеселиться пиратам. Капитана посадили на высокий стул, возложили на его голову венок из лилий и объявили его правителем Гондурасской империи. Сальватор сначала с улыбкой наблюдал за тем, как резвятся, подобно детям, взрослые люди. Все-таки 300 тысяч пиастров – это не так уж плохо!..

Очнулся Сальватор тогда, когда штурман, притащив одну заносчивую гондураску, прилюдно сорвал с нее платье. Затем, хохоча, закружил в бешеном ритме языческого танца.

– Сегодня олимпийские боги справляют праздник Диониса! Да здравствует Дионис!

Сальватор поднял кубок с вином, указывая на юнгу, стыдливо наблюдавшего за всем происходящим. Не выдержав пристального внимания, юнга кинулся прочь из дома разврата.

Штурман с голым торсом погнался за ним, чтобы вернуть мальчишку к «истокам греческой культуры»…

– Капитан, вы долго еще собираетесь лицедействовать? – спросил боцман, успевший протрезветь от подобной вакханалии.

– Столько, сколько положено, Джон... 

Дионис, которого все-таки догнали, превозмогая смущение, теперь пил вино со штурманом под дружное, громкое:

– Пей до дна… еще… еще…

После второго кубка силы юнги иссякли, и, если бы не Джон, он так бы и остался лежать в доме разврата и не вернулся бы на вахту... 

Тем временем вакханалия продолжилась. Женщин Гондураса стали приносить в жертву богу солнца. Сальватор, изображая величественную фигуру Феба, сидел на высоком стуле, украшенный лилиями и лавром, облаченный в тогу, сделанную наспех из белой скатерти, вынесенной из алтаря храма… Гондураски были горды, красивы, как, впрочем, и все испанки, и тем слаще была для пиратов картина их унижения. Женщин, обезумевших от страха, опускали на пол перед алтарем, а затем с варварской дикостью волокли к трону Феба, по пути заставляя целовать багровые сапоги покровителя. И если кто-то отказывался, тех нещадно били плетями.

Сидя на высоком стуле, Сальватор снисходительно взирал на картину насилия. Наиболее строптивых его кожаные сапоги редкой выделки навсегда изувечивали печатью красных каблуков, с садистским удовольствием оставляя следы на лицах и телах прекрасных гондурассок…

Наконец, сославшись на усталость, Сальватор встал со своего «царственного трона» и покинул крепость. Он бродил один по пустырям, вспоминая слова Лоренса: «Да вы не знаете, что такое любовь и дружба. Вы продали душу коалиции, хотели продать и нас. Так ведь?!». И вдруг так живо представилось лицо, глаза, руки той, которую  поклялся забыть, и будто наяву он увидел, как она слёзно молит Деву Марию прекратить безумие... 

На рассвете капитан вернулся на «Галатею». Снова его одолевала лихорадка, ныли старые раны, мучили новые. Обхватив голову руками, он упал на пол и впервые в жизни заплакал, забился в истерике.