Ожерелье для Дракона

Глава 41. Пустая оболочка

Башенная площадка, куда мы опустились, была открыта всем ветрам, маленьким островком камня над пропастью. Камни под когтями дракона треснули, осыпаясь в бездну.

Он не отпустил нас сразу. Его горячее дыхание, пахнущее серой и раскаленным железом, клубилось в вечернем воздухе. Огромные, желтые, как расплавленное золото глаза, медленно повернулись ко мне. В них не было ничего человеческого. Только первобытная ярость, усталость и… боль.

Глубокая, изнуряющая боль, которую я почувствовала кожей.

Затем он осторожно, с неожиданной для такого монстра нежностью, разжал когти. Мы с бабкой Дудо осели на теплые камни, как куклы, потерявшие нитки.

Дракон замер. Его чешуйчатая грудь тяжело вздымалась. Каждое дыхание было похоже на работу гигантских кузнечных мехов. Потом началось это.

Не превращение. Мука.

Сначала он сжался, как будто от удара в живот. Глухой стон, больше похожий на скрежет камней, вырвался из его пасти. Чешуя зашевелилась, потом начала… втягиваться.

Не исчезать, а вжиматься в плоть, оставляя после себя кровавые полосы, которые тут же мучительно затягивались. Титанические крылья содрогнулись и начали съеживаться, складываясь, втягиваясь в спину. Кожа, там, где проступала человеческая плоть, была багровой, воспаленной, покрытой синяками и свежими швами из лопнувших капилляров.

Он упал на колени. Вернее, то, что становилось коленями. Его тело – уже не дракон, но еще не человек – билось в конвульсиях на камнях.

Из горла вырывались хрипы, смешанные с кровавой пеной.

Глаза, когда он на мгновение поднял голову, были налиты кровью так, что белки исчезли, утонув в багровой жиже. Зрачки сузились до булавочных уколов, плавающих в этом аду. Это было насилие над самой природой, выворачивание наизнанку. Цена, заплаченная за наше спасение и за удержание чудовищной мощи.

Наконец, он замер, дрожа мелкой, неконтролируемой лихорадкой.

На камнях лежал голый Вейрон, покрытый кровью, слизью и потом. Его мускулистое тело было испещрено свежими, еще сочащимися ссадинами и глубокими синяками.

Он дышал прерывисто, хрипло, каждый вдох давался с усилием. Его руки, сведенные судорогой, впились в камень так, что ногти треснули. Глаза, когда он их открыл, все еще были красными, воспаленными, но в них вернулось что-то узнаваемое. Человеческое.

Бабка Дудо подошла, слегка нажала ему на вздымающуюся грудь.

Она не исцеляла. Она успокаивала. Напоминала о ритме.

Он зажмурился, стиснув зубы, дыхание его постепенно начало выравниваться.

Я тоже подползла к нему. Каждое движение отзывалось болью в моих старых костях. Страх за него, стыд за свое тело, отчаяние – все смешалось в комок.

– Ве… Вейрон… – мой голос был скрипучим, чужим. – Дыши… Пожалуйста… Все… все позади…

Он дернул головой в мою сторону. Его взгляд был презрительным.

– Не… трогай… – выдохнул он хрипло, с усилием выталкивая слова. – Старуха… Отойди… Просто… дай… отдышаться…

Слова «старуха» прозвучали как пощечина. Не злобно. Хуже. Констатацией факта. Окончательным приговором. Я отпрянула, как от удара. Боль от его слов была острее боли в суставах.

Бабка Дудо лишь тихо вздохнула, не отнимая руки.

Он лежал еще несколько минут, борясь с дрожью, с болью, с остатками звериного бешенства, кипевшего в крови после полета и превращения. Потом, с усилием, он перекатился на бок, оперся на локоть. Капли крови смешались с потом на его виске.

Он смотрел на меня. Теперь в его взгляде сквозила боль и усталость.

– Зачем… – начал он тихо, голос все еще хрипел, но в нем появилась сталь. – Зачем ты отдала ей ожерелье?

– Но… – Я замерла. Вопрос повис в ледяном воздухе, острый и неожиданный. Я ожидала гнева за риск, за превращение, за все… но не за это.

– Ты понимаешь как ты отвратительна. Ты разрушила мои надежды.

Надежды? О чем он?

– Я… я хотела вас спасти… – начала я, запинаясь. – Хотела доказать, что ожерелье настоящее… что это моё… мой символ.

– Символ! – Он вдруг рванулся вперед, едва не падая, но удержавшись на дрожащей руке. – Ты отдала ей ключ! Понимаешь?! Ключ к тебе! К твоей силе! К твоей памяти, любви! К тому, что делало тебя Астрой, а не просто… плотью!

Он закашлялся, кровавая слюна брызнула на камень. Но он не остановился. Слова лились, как яд, выплескивая накопленное бешенство и страх.

– Я чувствовал это! Чувствовал, как связь рвется, когда ты сняла его! Как щит слабеет! А ты… ты взяла и вручила это ей! Делине! Змее! Которая мечтает тебя сожрать заживо! Ты думала, это жест помощи? Это было… – он искал слово, и нашел самое страшное. – Самоубийство! Медленное! Глупое!

Он тяжело дышал, его грудь ходуном ходила под кровавыми подтеками. Дрожь снова прокатилась по его телу, но теперь это была дрожь ярости и беспомощности.

– Как я могу… как я могу сражаться с этим? Как вернуть тебя, если ты отдала самое себя?