Ожерелье для Дракона

Глава 46. Горькая трава полынь

Первым делом надо обмыть раны. Я огляделась. Вода, слава всем Богам, недалеко. Но сколько ее потребуется? Огромное количество. Я задрала голову и попросила небо дать нам дождя. Но разве ж оно меня услышит?

Автоматически стала вспоминать заклинания выздоровления. Действовали они или нет, я не знала, но Вейрон еще жив и я продолжала бесконечно бормотать тайные слова и таскать воду в ведре из ручья.

Бабушка Дудо притащила тряпки, чьи-то рубахи, платья из грубого холста. Разделились, каждый взял свою сторону. Бабушка пошла на правую сторону Дракона, я заняла левую.

Я намочила рубаху в воде, отжала и начала осторожно, с самой страшной раны на левом боку. Кровь, грязь… Рубаха мгновенно пропитывалась, превратилась в тяжелую, липкую тряпку. Каждые пять минут я бегала к ручью, полоскала тряпку, меняла воду в ведре и снова возвращалась к своей титанической задаче. Вода в ручье была ледяной, пальцы коченели.

Так прошли первые несколько часов. Солнце клонилось к закату. Я очистила только часть раны на боку. Масштаб бедствия стал осознаваться в полной мере. Вейрон был не просто большим. Он был колоссальным. Его бок был как стена замка. Одна только пятка – толще моего туловища. Воды в ручье, тряпок и моих сил катастрофически не хватало.

Бабка Дудо вскоре рухнула на другой стороне Вейрона и в бессознательном сне бесконечно терла одно и то же место. Меня охватило отчаяние. Я понимала, что нам вдвоем не справиться. Тем более что часть промытых ран вновь начинала кровоточить.

Но отступать было некуда. Я вспомнила о зверобое, подорожнике, лопухах. Огляделась – и, о чудо, на солнечной полянке метрах в ста от ручья, как раз там, где я изначально пряталась во время схватки, золотились первые соцветия зверобоя.

Я нарвала целую охапку, размяла листья и цветы в кашицу прямо в ладонях и наложила на очищенную часть раны. Потом снова – бег к ручью, полоскание, отжим, возвращение. Работа превратилась в бесконечный, изматывающий цикл.

Я разговаривала с ним, бессвязно успокаивала не надеясь, что он меня слышит:

– Держись, великан… Вот, сейчас чище станет… Больно? Прости…

К ночи я очистила раны на боку почти полностью и начала на бедре. Мое платье превратилось в лохмотья. Я промыла раны отваром из зверобоя, мяты, ромашки, который сварила на небольшом костре, разведенном поодаль.

Вейрон не приходил в себя, лишь дыхание его стало чуть глубже.

Я съела последнюю краюху хлеба и горсть лесных орехов, сил почти не осталось. Спала урывками, подложив под голову корзину, просыпаясь от каждого шороха и от стонов Вейрона.

Второй день был продолжением кошмара.

Старушка Дуо разболелась и теперь лежала в лихорадке около костра в толпе таких же изможденных бедолаг. За ней ухаживали другие, я продолжила чистить раны Вейрона.

Мои руки ныли от постоянного холода и напряжения, спина горела. Вода в ручье казалась все такой же бесконечной, но моя выносливость – нет. Я выкопала ямку рядом с ручьем, чтобы набирать воду котелком, это экономило время.

Иногда кто-то приходил мне на помощь, а потом пропадал, отвлекшись на другие столь же важные дела. Бабка Дудо и другие больные и раненые также требовали внимания.

Прогресс восстановления был мучительно медленным. Гигантская поверхность тела Вейрона поглощала мои усилия, как бездонная пропасть. К вечеру второго дня я закончила с бедром и приступила к более мелким, но не менее опасным ранам на спине и плече. Отчаяние вернулось, усиленное голодом – еды почти не осталось – и дикой усталостью. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и брызгами ручья.

– Я не смогу… – шептала я, но руки продолжали двигаться.

На третий день, когда первые лучи солнца только тронули верхушки деревьев, я сделала последний мазок влажной тряпкой по очищенной ране на холке Вейрона. Все. Все раны были очищены от грязи и запекшейся крови, промыты отваром зверобоя и залеплены кашицей истолчённых целебных трав. Казалось, я смыла тонны грязи. Мое тело ныло так, будто его переехало стадо диких коней. Но в груди разливалось странное тепло – тепло выполненного долга, пусть и безумного.

Я примостилась рядом, уткнулась носом в его теплую грудь.

Вейрон вздрогнул всем телом, издал глухой, хриплый рев и открыл глаза. Впервые. Глаза были огромными, темно-янтарными, мутными от боли и непонимания. Он попытался дернуться, но слабость была сильнее.

– Тише, великан, тише! – Я улыбнулась, измученная, но счастливая, надеясь, что к нему возвращаются силы.

Но Вселенная, казалось, решила проверить меня на прочность до конца. Уже к полудню стало ясно, что что-то не так. Дыхание Вейрона, снова участилось, стало поверхностным и хриплым. Я приложила ладонь к его боку – жар, исходивший от него, был уже не теплом здорового существа, а настоящим, лихорадочным пеклом. Он дрожал мелкой, частой дрожью, пробегавшей волнами по его огромному телу.

Началась лихорадка.

Надо было согревать. Срочно. Я бросилась собирать хворост. Развела три костра: один у его головы, другой у живота, третий у задних ног. Пламя жадно лизало воздух, дым стелился по земле. Но жар от костров казался ничтожным рядом с внутренним пожаром, бушевавшим в Вейроне. Он продолжал дрожать, его дыхание становилось все более прерывистым.