Ожерелье Кали. Пленница Князя. Бесплатно

Глава 1. Там, где тени пьют кровь

Храм Читторгарха пах сандалом. Но не тем легким, приторным ароматом, который продают на базарах для туристов. Это был тяжелый, древесный, почти гнилостный дух многовековой святости, пропитавший каждый камень и каждую трещину в черном граните. Кали здесь была не милостивой матерью. Она была смертью.

Авини стояла на коленях перед ее алтарем, и ее собственное дыхание казалось слишком громким в этой давящей тишине. Пламя единственной масляной лампы плясало, выхватывая из мрака высунутый язык богини и ожерелье из черепов, высеченных из того же камня. Казалось, сама тьма дышала Авини в спину тяжелым влажным жаром. Она сжимала в ладонях край своего синего сари, простого, грубого хлопка, и пыталась унять дрожь.

Она знала, что они придут. Знала с того самого дня, как бабушка прошептала ей на ухо имя: Ожерелье Кали. Ключ к силе, которая не должна была никогда проснуться.

Тяжелый шаг за спиной прозвучал как удар по воде. Авини почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но заставила себя не оборачиваться. Узнала этот скользкий, масляный голос — тхакур Пратап, местный князек, который пах табаком и потом, а его пальцы всегда были липкими, как будто он только что пересчитывал не свои монеты.

— Вставай, Авини.

Она медленно поднялась, чувствуя, как затекшие колени ломит от холодного камня. Ее тело было ватным, но она заставила себя выпрямиться во весь рост и повернуться к нему лицом. Пратап стоял в дверях, низкий, коренастый, с воловьей шеей и маленькими заплывшими глазками. Но не он был страшен. Страшен был тот, кто стоял за ним.

— Твоя семья жива, — сказал он, и его тон был почти ласковым, от чего становилось еще тошнее. — Пока что.

У Авини перехватило дыхание. В горле встал колючий ком. Мать. Отец. Мира, ее младшая сестра, которой исполнилось тринадцать. Она верила, что мир — это сказки, которые Авини рассказывала ей у очага. Мира не знала, что такое долги, предательство и цена, которую иногда приходится платить за древние тайны.

— Ожерелье, — Пратап шагнул ближе, и воздух наполнился запахом чеснока и гниющих зубов. — Ключ. Отдай, или я начну отрезать пальцы твоей сестре. Медленно. По одному за вечер.

— Ожерелье убьет любого, кто его наденет, — сказала она, и голос ее не дрогнул, хотя внутри всё кричало от ужаса. — Это не сокровище. Это проклятие.

Пратап усмехнулся, обнажив желтые зубы, и уже открыл рот, чтобы ответить или ударить, как вдруг воздух в храме изменился. Сжался. Стал плотным, как вода перед бурей. Авини услышала шаги — не тяжелые, не крадущиеся, а уверенные. Каждый шаг звучал отдельно, как удар гонга, разгоняющий тьму.

Она перевела взгляд через плечо Пратапа и увидела его.

Мужчина вышел из тени колонны, и на миг Авини забыла, как дышать. Он был высок, очень высок, с широкими плечами, обтянутыми простой темной курткой. Длинные черные волосы стянуты в низкий хвост, выбившиеся пряди падали на скулы — острые, с хищным изломом. Кожа смуглая, почти бронзовая, но черты лица не совсем индийские: полукровка, сразу видно. В глазах цвета старого серебра горел холодный, расчетливый огонь, от которого хотелось опустить взгляд и спрятаться, но Авини заставила себя смотреть.

На поясе у него висели два кинжала и короткий пистоль. Никаких украшений, только массивный перстень из темного металла на большом пальце левой руки.

— Тхакур, — сказал он, и его голос прозвучал как вязкая патока, разлитая по камню. — Ты так громко договариваешься, что у меня разболелась голова.

Пратап побледнел. В буквальном смысле — его жирные щеки стали пепельного цвета, а маленькие глазки заметались в поисках выхода.

— Князь Ранвир, — выдохнул он, пятясь назад. — Я только убеждал девушку.

— Убеждал? — Ранвир сделал шаг вперед, и воздух между ними словно зазвенел. — Пахнет от тебя потом и страхом, Пратап. Убеждение пахнет по-другому.

Он обошел тхакура, даже не взглянув на него — как обходят грязную лужу на дороге. И остановился в двух шагах от Авини.

Она вжалась спиной в алтарь. Холодный черный камень впился в лопатки, и где-то очень далеко, за стенами храма, кричала ночная птица. Ранвир посмотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде было что-то голодное, изучающее, почти осязаемое. Он скользнул по ее лицу, по губам, которые Авини закусила от волнения, по тонкой шее, открытой над выцветшей каймой сари.

— Ты Авини? — спросил он тихо.

Она молчала. Пыталась держаться прямо, не показывать страха, но под его взглядом тело наливалось тяжелой, непонятной слабостью. Это не было похоже на ужас перед Пратапом. Это было что-то другое, более древнее и более опасное.

— Отвечай, — повторил он, и в голосе прорезалась сталь.

— Да, — выдохнула она, и это одно слово стоило ей всех сил.

Ранвир кивнул, довольный, и вдруг шагнул так близко, что Авини уперлась затылком в статую Кали. Ее дыхание смешалось с его дыханием — горьким, пряным, с нотками дыма и дорогого табака. Она чувствовала жар, идущий от его тела, и это было невыносимо.

— Твоя семья у меня, — сказал он почти ласково. — Жива. Пока ты делаешь, что я велю.

— Ты такой же, как он, — выдавила Авини, кивнув на тхакура, который замер у колонны и не смел даже пошевелиться.

— Нет. — Уголок губ Ранвира дернулся в усмешке. — Он шакал. А я тот, кто решает, когда шакалам есть. Мне нужно ожерелье. Не для секты, не для игрушек. Чтобы открыть то, что давно закрыто.

— Оно убьет тебя.

— Может быть. — Он наклонился еще ближе, и теперь его губы почти касались ее уха. Авини замерла, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодная, запретная дрожь. — Но это моя смерть, Авини. А твоя жизнь и жизнь твоей семьи — моя.

Он отстранился, оставив ее стоять прижатую к черной Кали, с сердцем, которое колотилось так сильно, что казалось, его стук сейчас заполнит весь храм. Ранвир повернулся к Пратапу:

— Отведи ее в мой лагерь. И без следов. Я хочу, чтобы она была цела.

— Да, князь, — проблеял тхакур.