Ожидание на серебряной плёнке

Глава 4. Штриховка светом

Утро после было туманным и тихим. Город, промытый ливнем, дышал прохладной свежестью. Лена проснулась первой. Она лежала на боку, спиной к теплу Матвея, и наблюдала, как первый луч солнца пробивается сквозь высокие окна галереи и медленно ползет по полу, освещая их разбросанную одежду. Белая блузка лежала на его черной футболке. Интимная геометрия.

Он спал с лицом, уткнутым в ее волосы, одна рука тяжело и властно лежала на ее талии, даже во сне обозначая владение. Вчерашняя страсть казалась сном, но ноющая нежность в мышцах и легкая царапина от его щетины на плече подтверждали реальность.

Лена осторожно прикоснулась к его пальцам на своем животе. Такой контраст: эти руки, способные на микроскопическую точность при работе с хрупкой графикой, вчера были полны такой необузданной, животной силы. Она почувствовала, как внутри все сжимается от нового всплеска желания при одном этом воспоминании.

Он шевельнулся, его дыхание изменило ритм. Рука на ее талии напряглась, потянула ее ближе к себе, прижимая ее спину к его груди. Она почувствовала его утреннюю эрекцию через тонкую ткань ее белья и его боксеров. Теплый, твердый, настойчивый намек.

— Ты не спишь, — его голос, хриплый от сна, прозвучал прямо у ее уха, заставив ее вздрогнуть.
— Нет.
— О чем думаешь?
— О том, что через несколько часов здесь будут десятки людей. И никто не будет знать, что мы здесь сделали.
— Они увидят следы, — он провел ладонью от ее талии вверх, к груди, тяжело уложив свою руку под ее грудью. Его большой палец начал медленно водить по коже прямо над соском через ткань лифчика. — На картинах нет, а в воздухе — останется. Напряжение. Его не спутать ни с чем.

Он был прав. Между ними висело это напряжение — густое, сладкое, отзывающееся низким гулом внизу живота. Лена прижалась задом к его бедрам, томно потянулась, и чувственный стон сорвался с ее губ сам собой. Это был звук, полный такого очевидного желания, что Матвей замер на секунду.

— Лена, — его голос прозвучал как предупреждение. — У нас есть два часа до прихода техников.
— Много, — она перевернулась к нему, встретив его серьезный, насупленный взгляд. В его глазах бушевала борьба: рассудочная холодность против того дикого огня, что она разожгла вчера. — Или ты уже все рассчитал и для этого? Расписал по минутам?

Его ответом был жесткий, почти грубый поцелуй. Не вчерашняя исследовательская нежность, а требование. Он перевернул ее на спину, тяжело навалившись сверху, впиваясь губами в ее губы, язык, шею. Его руки рванули хлипкие застежки ее бюстгальтера, и когда он освободил ее грудь, его губы нашли один сосок, а пальцы — другой. Больно-сладкие волны покатились от каждой точки, напрямую соединяясь с пульсом между ног.

— Матвей… — она застонала, ее ноги обвились вокруг его бедер, тазом ища контакта. Она чувствовала себя дерзкой, развратной, прекрасной в этой своей нагой потребности.

— Тише, — прошипел он, но в его голосе была усмешка. — Акустика здесь идеальная. Хочешь, чтобы сторож услышал?

Он замкнул ее следующий стон своим ртом, в то время как его рука резко стащила с нее последнюю преграду — трусики. Его пальцы немедленно нашли ее, уже мокрую, горячую, пульсирующую. Он вошел в нее двумя пальцами глубоко, и ее тело выгнулось на диване.

— Вот ты какая, — прошептал он, наблюдая, как ее лицо искажается от наслаждения. — Вся собранная, строгая снаружи. А внутри — пожар.

Он убрал пальцы, и прежде чем она успела взвыть от протеста, раздвинул ее ноги шире, заняв позицию между ними. Он не стал входить сразу. Он смотрел. Смотрел на нее, растрепанную, покрасневшую, ждущую на сером холсте дивана, как на самое откровенное свое произведение.

— Смотри на меня, — приказал он низким, властным голосом, которого она раньше не слышала. — Хочу видеть твои глаза, когда это произойдет.

И он вошел. Не как вчера — медленно, давая привыкнуть. А одним долгим, безжалостным, заполняющим до предела толчком. Лена вскрикнула, ее ногти впились ему в плечи. Боль смешалась с таким всепоглощающим удовольствием, что в глазах потемнело. Он замер, давая ей смириться с этим чувством полного обладания.

— Теперь ты моя, — сказал он, и в этих словах не было романтики. Был факт. Жесткий, неоспоримый, как сталь. — Моя точка сборки. Мое самое главное пространство.

И он начал двигаться. Это был не любовный акт. Это был ритуал закрепления права. Каждый толчок был глубоким, вымеренным, бьющим точно в самую чувствительную точку. Он держал ее бедра, не позволяя ей отстраниться, принимая каждый удар целиком. Звуки их тел — влажные, резкие — нарушали святую тишину храма искусства. Лена потеряла всякий стыд. Она кричала в его плечо, кусала его, молила его то замедлиться, то не останавливаться. Она была разбита на атомы и собрана заново с каждым движением его бедер.

Он искал не ее удовольствие, а свою потерю контроля. И когда он почувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, волна за волной, и ее крик стал беззвучным, безвоздушным стоном экстаза, он позволил сорваться и себе. Его рык эхом отозвался под сводами потолка, когда он излился в нее, глубоко и горячо, пригвожденный к ней собственным наслаждением.

Они лежали, грубо дыша, облитые потом. Где-то в здании хлопнула дверь — первый признак приближающегося дня. Реальность ворвалась в их пузырь, холодная и неумолимая.

Матовей первым поднялся. Его лицо снова было замкнутым, почти суровым. Он молча подобрал с пола ее одежду, протянул ей. В его движениях не было и тени той нежности, что была вчера. Была только практичность, граничащая с отстраненностью.

— Быстро приведи себя в порядок. Я открою служебный вход. Тебя никто не должен видеть выходящей отсюда в таком виде, — его тон был ледяным.

Лена, все еще дрожащая и разбитая, почувствовала, как внутри чтожды обрывается.
— Что… что происходит? Почему ты так со мной?
Он остановился, не оборачиваясь. Спина его была напряжена.
— Происходит то, что у тебя сегодня важнейший день в карьере. А у меня… есть дела. Я не могу позволить этому, — он резко махнул рукой в сторону дивана, — все испортить. Для тебя.