Ожидание на серебряной плёнке

Глава 5. Предел прочности

Неделя после вернисажа прошла в странном, зыбком ритме. Их отношения существовали в двух параллельных плоскостях. Первая — дневная, публичная. Матвей продолжал работать над проектом в галерее (теперь это были мелкие доделки, согласование каталога), Лена — над новыми снимками для потенциального издания. Они общались профессионально, сдержанно, почти холодно. Вторая плоскость — ночная, скрытая. Она начиналась с наступлением темноты, когда Лена оставалась одна в студии, и он появлялся на пороге без звонка. Его поцелуи в темноте подъезда были голодными и безжалостными, его руки на ее теле — требовательными, как будто он пытался стереть память о любых других прикосновениях, включая свои собственные дневные.

Он никогда не оставался до утра. И никогда не говорил о Марине. Это молчание висело между ними тяжелее любого обвинения.

Однажды вечером, когда он, мокрый от осеннего дождя, сбрасывал с себя куртку в ее прихожей, она не выдержала.
— Она звонила тебе сегодня. Два раза, — сказала Лена, прислонившись к косяку. Она не планировала начинать с этого, но слова вырвались сами.
Матвей замер. Спина его напряглась.
— И что?
— И ничего. Ты не взял трубку. При мне. Почему?
— Потому что не хотел, чтобы это касалось тебя.
— Но это касается! — голос ее сорвался. — Она касается! Каждый раз, когда ты смотришь на меня и не видишь меня, а видишь ее тень. Каждый раз, когда ты входишь в меня так, будто пытаешься что-то доказать или забыть! Я устала быть полем битвы для твоих демонов, Матвей!

Он резко обернулся. Лицо его было бледным от гнева, но в глазах читалась боль.
— Что ты хочешь услышать? Что она была ошибкой? Была. Что я ненавижу себя за то, что причинил ей боль? Ненавижу. Что боюсь повторить это с тобой? Боже, Лена, я панически боюсь! — Он с силой провел рукой по волосам, срывая с них капли дождя. — Она предлагает работу. Крупную реставрацию особняка XIX века в Петербурге. Год, а то и больше работы. Команда, бюджет, признание. Все, о чем я когда-то мечтал.

Лену будто ударили в живот. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— И ты… ты рассматриваешь это?
— Я обязан это рассмотреть! — крикнул он, и впервые за все время его голос сорвался на крик. — Это моя профессия! Мое призвание! Но как я могу уехать сейчас? Как я могу оставить… это? — Он дико махнул рукой между ними.

Тишина повисла густая, липкая, переполненная невысказанным. Лена понимала. Понимала все. Он боялся не только причинить ей боль. Он боялся, что их связь, эта хрупкая, безумная точка сборки, станет для него клеткой. Помешает той самой гениальности, которая и делала его тем, кем он был.

— Прими предложение, — тихо сказала она.
Он уставился на нее, будто не веря своим ушам.
— Что?
— Прими предложение. Поезжай в Петербург. Восстанавливай свой особняк.
— А «это»? — его губы едва шевельнулись.
— «Это»… выдержит проверку на прочность. Или не выдержит. Но мы никогда не узнаем, если ты останешься здесь из страха или… из жалости.

Он сделал два резких шага к ней, схватил ее за плечи. Его пальцы впились в кожу почти больно.
— Это не жалость, черт возьми! Ты думаешь, я каждый день прихожу сюда из жалости? Я прихожу, потому что задыхаюсь без тебя! Ты стала моим воздухом, моим светом, моей точкой отсчета! И это пугает меня до смерти, потому что раньше этой точкой была только работа!

Он целовал ее, и в этих поцелуях была ярость, отчаяние, мольба. Он стащил с нее свитер, разорвал майку, не обращая внимания на пуговицы. Его губы и зубы жгли ее кожу, оставляя красные метки — знаки временного владения. Он поднял ее, понес в комнату, сбросил на кровать. В его движениях не было сегодняшней расчетливой страсти. Была только животная, инстинктивная потребность соединиться, слиться, убедить себя, что это реально.

Он вошел в нее почти сразу, без долгих ласк, глубоко и резко. Лена вскрикнула, но обняла его ногами, принимая эту боль как часть его боли, эту ярость как часть его любви. Он двигался с отчаянной силой, его лицо было искажено гримасой страдания и наслаждения.
— Скажи, что я не сломаю тебя, — хрипел он, впиваясь губами в ее плечо. — Скажи, что ты достаточно сильная. Скажи, что ты дождешься.
— Я… дождусь, — выдохнула она сквозь слезы, чувствуя, как внутри нее нарастает знакомая, сладкая волна, усиленная этой невероятной эмоциональной встряской. — Я сильная. Но и ты… не уходи от себя. Поезжай.

Он зарычал и ускорился, доводя ее до пика, который был больше похож на катарсис, на крик души, вырвавшийся через тело. Когда он сам достиг кульминации, он прижался лбом к ее лбу, и она почувствовала на своей коже что-то влажное — то ли пот, то ли слезы.

Он пролежал рядом, тяжело дыша, не отпуская ее из объятий.
— Я поеду, — сказал он наконец в темноту. — Но не так, как она хочет. Не по ее правилам. Я поеду один. Раз в месяц — на выходные — я буду возвращаться. Сюда. К тебе. А ты… приезжай, когда сможешь. Снимай Питер. Его пустоты. Его свет. Это будет наш проект. Наш.
— Это звучит как безумие, — прошептала Лена, но сердце ее забилось надеждой.
— Все лучшее в нашей жизни началось с безумия, — он поцеловал ее в макушку. — Я буду звонить тебе каждый день. Даже если просто молчать в трубку. Чтобы ты знала, что я там. И я твой.

Марина была в ярости, когда Матвей отказался от ее предложения «полного пакета» с проживанием и командой, подконтрольной ей. Но он был непоколебим. Он едет один, как независимый специалист, на ее условиях, но по своему внутреннему распорядку. Это была его первая победа над призраком прошлого.

Их расставание в аэропорту было странно спокойным. Ни слез, ни патетики. Они стояли, держась за руки, как два сообщника, которые договорились о секретной миссии.
— Не позволяй этому месту поглотить тебя целиком, — сказала Лена, поправляя воротник его пальто. — Помни, что здесь есть точка, которая ждет тебя.
— Это единственное, что будет меня греть в питерских туманах, — он поцеловал ее в лоб, долго и нежно. — Жди.