Ожог истинного клейма

Тени его прошлого и будущего

Маркус не пошел прямиком к лечебнице. Какая-то неведомая ранее скромность, граничащая с благоговейным страхом, заставила его свернуть. Он медленно обошел рыбацкую деревню по дуге, стараясь оставаться незамеченным. По дороге забрёл в трактир, всё ещё оставаясь незамеченным. Он видел добротные лодки, слышал спокойные голоса людей — здесь не было того гнетущего напряжения, которое всегда сопровождало его присутствие в Грейвхолде. Этот мир был построен на ином фундаменте. Уважения, помощи и то чего люби не могли обрести от туда от куда они пришли.

Когда он снова вышел к кромке берега, солнце уже начало опускаться, заливая песок расплавленным золотом. Маркус замер за выступом старой, поросшей лишайником скалы. Сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выпрыгнет, его стук должен был перекрыть шум прибоя.

Это было зрелище, заставившее мир замереть

На пологом берегу, у самой воды, он увидел их.

Старик с густой белой бородой и обветренным лицом — тот самый Барни, о котором шептались в трактире — стоял по щиколотку в воде. На руках он бережно держал крошечное маленькое и такое ангельское создание. Старик подбрасывал девочку вверх, и её звонкий, колокольчиковый смех разлетался над всем морем, заставляя чаек кружить ниже.

Маркус подался вперед, почти не дыша. Он впился взглядом в ребенка.

Девочка была чудом. Её волосы — иссиня-черные, точь-в-точь как у Маркуса, — вились мелкими кольцами, выбиваясь из-под светло-бежевого чепчика. Но когда старик развернул её к свету, Маркус почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Глаза малышки, его маленькой Эззи. Они не были серыми, как у её матери. Это были яркие, пронзительно-голубые глаза, цвета высокогорного льда или летнего неба над Грейвхолдом в редкие дни затишья. Это были его глаза, но без тени той тьмы и жестокости, что годами жили в нём и годами выжигали его душу. В этом маленьком личике его черты волшебным образом смягчились, соединившись с нежностью, красочностью и мягкостью Айлы.

Тень в тени

А затем он увидел её.

Айла сидела чуть поодаль, в густой тени старой раскидистой ивы, чьи ветви склонялись почти до самого песка. Она не играла в воде, она просто наблюдала, и в этой позе было столько спокойного величия, умиротворения и такой расслабленности, что Маркус едва узнал в ней ту запуганную женщину, что бежала из его замка. На ней было простое, добротное платье цвета морской волны, волосы были заплетены в свободную косу из которой выбивались несколько плясок и падали на её лицо.

Она что-то тихо напевала, и Маркус видел, как вокруг её пальцев, покоящихся на коленях, вьются едва заметные изумрудные ленты магии, согревая воздух вокруг неё.

Маркус медленно, шаг за шагом, начал выходить из-за скалы, но остановился в глубокой тени прибрежных зарослей, в нескольких десятках шагов от них. Он не решался нарушить этот покой. Он стоял, скрытый сумерками, и рассматривал свою маленькую дочь.

Эззи в руках старика вдруг замерла. Она перестала смеяться и повернула голову в сторону зарослей, где затаился Маркус. Её маленькое личико стало настолько серьезным и сосредоточенным, а в глубине ярко-голубых глаз на мгновение вспыхнуло то самое золотистое сияние, которое он чувствовал через Клеймо. Ребенок почувствовал его раньше, чем мать.

Момент истины

Маркус смотрел на них, и внутри него происходила тихая катастрофа. Всё его прошлое — битвы, власть, гордыня, Изабелла — всё это показалось ему пылью, серым пеплом по сравнению с этой картиной на берегу. Он видел плод своей крови, свою дочь, которую он чуть не убил еще до рождения своим эгоизмом.

Его левая рука, где теперь вместо черного Клейма сиял нежный золотой узор, мелко дрожала, как никогда. Он хотел броситься к ним, упасть на колени, вымолить прощение — и в то же время хотел развернуться и бежать, чтобы не осквернять своим присутствием этот чистый, соленый мир.

Старик Барни, заметив, что девочка отвлеклась, проследил за её взглядом и нахмурился, вглядываясь в тень ивы и зарослей. Айла тоже шевельнулась, её рука инстинктивно легла на сердце, а изумрудный свет вокруг пальцев стал чуть ярче, превращаясь в защитный ореол.

Маркус застыл, боясь даже вздохнуть. Он стоял в тени, изможденный, с печатью долгого пути на лице, глядя на то, что он потерял и что теперь мечтал заслужить больше всего на свете.