Озон в лунном свете: Крылья

Пролог

Линкольн Блэкторн никогда не думал, что его жизнь окажется настолько сложной. Он был из тех, кто привык взвешивать риски, не верить в удачу и действовать. Но никто не готовит тебя к моменту, когда мир перестаёт подчиняться законам. Когда пол уходит из-под ног не как метафора, а как физическая реальность. Когда твоё собственное сердце оказывается разменной монетой. Когда та, кто должна была стать самым надёжным якорем, превращается в ураган, сметающий всё, что ты о себе знал. Но даже это не самое страшное. Самое страшное – понять, что ты согласен на этот ураган. Что ты сам шагнул в него, зная цену.

Он думал, что идти до конца – это храбрость, готовность нанести последний удар, даже когда руки дрожат. Но теперь, лёжа на холодном паркете с кровью в ушах и умирающем зверем внутри, он понял страшную правду: идти до конца означало отдать собственную жизнь. Медленно. По кускам. Начиная с внутренностей, когда кто-то невидимый выворачивает тебя наизнанку.

Он думал, что умирать страшно, но страха не было. Только бесконечное, высасывающее душу сожаление. Слишком много вопросов остались без ответов. Слишком длинный путь был пройден. И тот, кто тянул ту же лямку, кто имел полное право ненавидеть, но не делал этого, кто был соперником, другом и зеркалом – не должен был умирать первым. Не должен был умирать вообще. Не сейчас. Не на финише. Не на глазах у Линкольна. Дрейвен был последним, кого он хотел бы видеть рядом в свой смертный час. И при этом – единственным, чьё присутствие имело хоть какой-то смысл.

Линкольн перевёл мутный взгляд на неподвижное лицо Каллума. Вампир лежал рядом. Лицо – серое, восковое. Из носа текла чёрная кровь, растекаясь по деревянным доскам быстрой лужей. Глаза были открыты. Красный огонь, к которому Линкольн успел привыкнуть, погас. В серой радужке не было даже намёка на жизнь.

– Калл, – выдохнул Линкольн. – Нет, нет, нет, – вышло жалобно и беспомощно.

Линкольн хотел протянуть руку. Не смог. Тело превратилось в мешок с остывающими костями, и единственное, что он ещё чувствовал – как из него утекает последнее тепло. Зверь внутри затих первым. Потом ушли человеческие силы. Теперь уходила сама готовность бороться. Где-то на периферии сознания билась запоздалая мысль: вот оно, значит. Вот как это бывает. Он умирал, так и не поняв главного.

Свет стал невыносимым. Линкольн заставил себя поднять голову – последнее усилие, за которое мышцы закричали. И сквозь пелену уходящего сознания он увидел её. Силуэт на фоне чистой синевы.

Крылья.

Настоящие, живые, выросшие из спины. Они разорвали чёрную ткань платья и расправились в полумраке зала – огромные, пугающе прекрасные, светящиеся изнутри древним, первородным огнём. Фурия в своей истинной форме парила над полом, и вся её фигура казалась воплощением чего-то невозможного.

Крылья обретает лишь та фурия, что познала истинную любовь.

Линкольн знал это правило. Знал с того самого дня, как впервые услышал о проклятии и даре их рода. И сейчас, глядя на распахнутые крылья, он понял, что умирает с одной-единственной мыслью, разрывающей грудную клетку изнутри.

Кто подарил их ей? Он? Или вампир, что лежит рядом с пустыми серыми глазами? Линкольн так и не узнал ответа. Свет захлестнул зал последней волной, и Линкольн провалился в темноту, так и не поняв, была ли его любовь настоящей – или он всю свою жизнь лишь готовил место для чужого счастья.

А потом мир взорвался.