Падение

Глава 1.

Я распахнул глаза и задохнулся. Ледяной пот стекал по вискам, а тело била мелкая, противная дрожь, будто через меня пропустили слабый разряд тока.

В голове всё еще эхом отдавался её хрип. Ей ломали трахею, выкручивали руки… Она кричала. Надрывно, страшно выкрикивала имя сына, который в этот момент безмятежно спал в коляске.

Казалось, в ту минуту умирал я, а не она.

— Ариэль? Ты уже встал? — донесся из-за двери голос матери.

Я приподнялся на локтях, тяжело сглатывая застрявший в горле ком. Рука на автомате нащупала телефон на тумбочке. 7:00. Понедельник.

— Да, мам. Встал. Скоро спущусь, — отозвался я. Голос был сухим и чужим, но я списал это на резкое пробуждение.

После спешного душа я спустился на кухню, где утро уже шло полным ходом. Мать порхала у плиты, отец, скрывшись за разворотом газеты, потягивал черный кофе. Никогда не понимал его страсти к этой горькой бурде, от которой сводит язык. Рядом Одри увлеченно топила ложкой хлопья в молоке. Заметив меня, она просияла и дернула отца за рукав.

— Пап, пап! Ари проснулся! — её звонкий голосок подействовал лучше любого контрастного душа.

Отец лениво опустил газету. Его взгляд я знал наперечет: сейчас начнется лекция об экзаменах и вреде мотоциклов. Банально, привычно, терпимо.

— Ариэль, ты снова не спал? — спросил он неожиданно спокойно.

— Почему же… Спал, — я прошел к тостеру, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Сколько?

— Часа два.

Я засунул хлеб в прорези тостера и нажал на рычаг.

— И это, по-твоему, нормально? — в голосе отца прорезались строгие нотки. Я невольно напрягся: когда он спокоен — жди беды.

— Мне хватает. Не думаю, что стоит на этом зацикливаться, — я развернулся, привалившись спиной к столешнице.

— Ариэль, тебе не пятнадцать. Пора перестать вести себя как подросток.

— Эдгар! — мама резко обернулась, не выпуская лопатку из рук. — Ну что за привычка начинать утро с допроса? Ему восемнадцать, оценки в порядке, пусть распоряжается своим временем сам.

— Да, только из участка его забирать снова мне, — буркнул отец.

В памяти всплыл тот единственный случай, за который он теперь будет цепляться вечность. Николас тогда в очередной раз страдал по бывшей, а я просто забирал его из бара. То, что нас подгребли вместе с толпой подвыпивших парней — чистая случайность.

— Вспомни себя в его годы, Эдгар, — примирительно добавила мама.

— Маргарет, ты вечно его защищаешь.

Тут он был прав. Мама была моим вечным адвокатом, даже когда дело казалось заведомо проигрышным. Пока они обменивались колкостями, я быстро соорудил два сэндвича. Поем по дороге, в этой душной атмосфере «судебного заседания» кусок в горло не лез.

— Ари, а ты придешь на мое выступление? — Одри снова переключила внимание на себя.

— Конечно, — я улыбнулся ей, и это была, пожалуй, единственная искренняя улыбка за утро. — Такое событие я не пропущу.

Её глаза засияли так ярко, что мне на миг показалось, будто в кухне включили дополнительный прожектор.

Я вышел на улицу. Конец мая обещал тепло, но Ревелсток жил по своим правилам: колючий ветер всё еще пытался пробраться под куртку. Наш городок всегда казался мне застывшим во времени. Узкие улочки, пахнущие старым деревом дома и горы на горизонте, которые словно охраняли нас от остального мира — или не выпускали наружу. Здесь все знали всех, и любой чужак выглядел как клякса на чистом листе. Иногда мне до безумия хотелось бросить всё и уехать в мегаполис, где жизнь несется со скоростью звука. Но, глядя на тихую реку, петляющую между холмов, я понимал: Ревелсток уже пророс в меня корнями.

У остановки, как обычно, маячил Николас. Завидев меня, он замахал руками так энергично, будто спасал тонущий корабль.

— Эй, брат, ты сегодня припозднился! Снова бессонница? — в его голосе иронии было больше, чем сочувствия.

— Ага, типа того, — я пожал ему руку.

Ник пригладил светлые волосы и уселся рядом на лавочку. По его лицу было видно: сейчас польется поток новостей.

— Что на этот раз? — вздохнул я.

— Да так… Ты снова в гараже пропадал?

— Мотоциклу нужен ремонт после тех гонок.

— О да! Но оно того стоило. Видел бы ты лицо Джеймса, когда ты его уделал. Он же считал себя королем трассы! — Ник светился так, будто это он пришел первым.

Подошел автобус. Мы привычно заняли места: Ник у окна, я с краю. Он предсказуемо забыл про завтрак — этот парень никогда не ел дома, чтобы потом весь день жалобно ныть о голоде. Именно поэтому в моем рюкзаке сегодня лежало два сэндвича вместо одного.

Автобус качнулся, трогаясь с места, и Николас тут же принялся выбивать на колене какой-то рваный ритм. Его пальцы не знали покоя — они вечно были в движении: то крутили колпачок ручки, то поправляли шнурки, то, как сейчас, чеканили невидимый бит.

Я молча выудил из рюкзака сэндвич, завернутый в фольгу, и протянул ему.

— О-о-о, Ари! Ты просто святой, честное слово! — Глаза Ника вспыхнули тем самым щенячьим восторгом, за который в школе его в шутку сравнивали с золотистым ретривером.

Он вгрызся в еду, одновременно пытаясь рассмотреть что-то в окне. Николас Синклер был воплощением хаоса, заключенным в оболочку восемнадцатилетнего парня. Мы дружили со средней школы, и за это время я научился понимать его «птичий» язык, где мысли скакали с темы на тему быстрее, чем летит мяч в его любимом баскетболе.

— Слушай, — прошамкал он, не переставая жевать, — а ты видел, что Мелисса выложила в сторис? Ну, та, из параллельного, с которой мы на прошлой неделе в кино... или не в кино... в общем, неважно! Она такая классная, Ари. Я думаю, это оно. Ну, в смысле, любовь.

Я едва заметно улыбнулся. У Ника «любовь» случалась примерно раз в две недели. Он влюблялся импульсивно, всем сердцем, бросаясь в чувства как в омут, и так же искренне недоумевал, когда девушки через пару дней начинали считать его слишком навязчивым или «простоватым».