Палач по закону

21.

                Штаб сначала хотели сделать в Пепельных рядах, но эта идея оказалась нежизнеспособна по трем причинам. Первая состояла в том, что Пепельные ряды были самым подозрительным местом, и, в случае чего, предвидя какие-то волнения или какие-то визиты, именно в Пепельных рядах начинались первые погромы и обыски. Вторая причина состояла в том, что в Пепельных рядах сложно собираться тайно. Там всегда и все остается на виду. То есть, конечно, никто особенно там не высовывается, но, как и на всякой низкой, подлой улице, там совершенно своя жизнь. Никогда нельзя было знать, кого ты встретишь в том месте и в каком виде. К тому же, частые визиты знатных людей королевства: торговцев, лучших мастеров и некоторых членов совета – это всегда вызывает подозрения, а уж если сборище идет в Пепельных рядах – подозрение быстро оформилось бы в потрясающую картину ужасного заговора, что оплел трон. Третья причина была даже весела – ориентироваться в Пепельных рядах, не зная их, было сложно. Одинаковые дома с неодинаковым содержанием, люди, словно бы похожие друг на друга (на самом деле, конечно же, не особенно-то и похожие, но – кто из хоть сколько-нибудь людей в достатке будет смотреть на лица тем, кто без пяти минут записан в отребья? А если судить по костюмам – так схожесть налицо).

                Впрочем, Пепельные ряды все же стали местом для уже более мелких объединений заговорщиков.

                Но сейчас нужно было собрать главные силы. Альбер спешил в главный штаб заговора, который располагался на Торговой площади на самом краю ее – в торговой рыбной лавке…

                Да, это была та самая лавка, владельцами которой были два брата: убитый Двэйн и скрывающийся Каллен. Лавку заколотили с основного входа после ареста невесты Каллена – девушки, которая всерьез ничего не знала о деяниях своего будущего супруга, а в пылу подготовки визита Лагота, да при участии в числе заговорщиков Сковера и вовсе не было необходимости переносить штаб в другое место.

                В тускло освещенной торговой лавке пахло соленым деревом и рыбой. Рыбы здесь уже, конечно, не было давно, но дух ее впитался в каждый предмет – тяжелый дух, который никак не изгонишь. Пахло сыростью, плесенью…

-Ещё гаже место не могли выбрать! – привычно заворчал Альбер, входя в лавку. Он увидел тускло горящую свечу и замер, прикидывая, кто здесь уже может быть, ведь обычно, как бы ни был он сам грузен и неповоротлив, он всегда подгадывал все так, чтобы приходить первым.

-Здравствуй, Альбер! – в ответ на его немую настороженность из-за прилавка вынырнул человек.

-Ронан! – Альбер расслабленно выдохнул и тепло приветствовал тяжелыми медвежьими объятиями своего соратника и друга.

                Ронан был натурой романтической. Это читалось даже в его внешности: аккуратные черты лица, даже нежные, высокий рост, темные шелковистые, чуть вьющиеся волосы. Он говорил негромко, очень мягко и всегда был вежлив со всеми, даже с теми, на кого Альбер и смотреть не хотел. Между тем, Ронан, хоть был и вполне миролюбив, предпочитал самый худший и хрупкий мир хорошей драке, обманываться не стоило: фехтовальщик из него вышел отменный! Но натура его все-таки была близка к натуре поэта, чем к натуре воителя. Он часто влюблялся и страдал от этого, но не умел не любить, выбирая себе как можно более тяжелый случай влюбленности – либо вздорную женщину, либо ту, что была уже занята или замужем…

                К заговору его привел Альбер. Для Альбера Ронан был кем-то вроде младшего брата – брата забавного, мягкого, которого нужно опекать. Альбер устроил его в свою Торговую Гильдию, когда случайно услышал его выступление и тот жар, с которым он вещал слушателям о любви в одном из трактиров. Услышал, разговорился и что-то тронуло его насквозь торговое сердце в этом человеке и он занялся его судьбой, отдал ему работу (а вернее даже – придумал), назначил ему жалование и сдружился.

                Поначалу Альбер не хотел его даже ввязывать в заговор против короля, это никак не вязалось с тем чувством, что было в нем по отношению к Ронану. Но нет! Ронан сам появился на пороге его кабинета после того, как ушел из него дознаватель Сковер, сообщивший о скором визите Лагота и спросил:

-Ты не веришь мне?

-О чем ты? – спросил Альбер. – Я верю тебе больше, чем самому себе. У тебя чистое сердце ты следуешь только тому, во что веришь.

-Тогда почему ты таишься? К тебе ходят люди, которых прежде не было. Ты уходишь чаще, чем раньше, - Ронан отличался наблюдательностью. – Прячешь письма, бумаги…

-Это опасно, - отрицать было глупо. – Я задумал нечто опасное. Ради блага королевства.

-По-твоему, я не хочу блага для народа, в котором живу и от которого иду? Или я трус?

-Конечно нет. но это может плохо кончиться.

-Плохой конец, найденный в попытке прийти к свету и привести за собою хотя бы одну душу – конец во много раз лучший, чем тот, что найден в золотой беспечности! – возразил Ронан и пока Альбер переводил для себя эту фразу, медленно проговаривая ее, добавил: - Расскажи мне…

                Вот и сейчас, как тогда, Ронан выглядел решительным. Он знал, что через очень короткий срок будет убит король, и народ, который всколыхнется по его воле и воле его сторонников, поддержит герцога Лагота в восшествии на престол. А там – с поддержкой его земель, королевство быстро поправит свои дела. Все во благо.

                Но…

-Знаешь, даже хорошо, что ты уже здесь! – Альбер медленно обвел взглядом лавку, убедиться, что они тут наедине. – Мне надо тебе дать один…намек.

-Я слушаю тебя, - Ронан насторожился. Он внутренне готовился к борьбе, воспевал ее подвигом, хоть и подвиг выходил коротким – ну, подумаешь, всколыхнуть толпу! Даже не убить короля, а просто вывести народ, кричать: «Да здравствует новый король – Лагот и его супруга…»

                Это было слабым утешением для его поэтичной и мятежной души.