Палач по закону

29.

Ночь – беспощадная в своей красоте, бессмысленная в горестном бдении, бесконечная в том провале темных улиц… ночь!

                Тот, кто может спать – счастливец, а счастливых можно пересчитать легко, особенно в эту ночь.

                Ронан в их число не входил. Он имел слишком романтичную душу для того, чтобы уподобиться расчету и уснуть, как следовало бы то сделать, чтобы привести самого себя в бодрое состояние уже так скоро. Но как можно спать, когда завтра судьба королевства может развернуться так, как не разворачивалась раньше?

                Еще полгода назад он и подумать за собою не мог, что ввяжется в заговор, суть которого заключалась: шутка ли! – в убийстве короля и передаче престола более сильному, более ловкому герцогу Лаготу, который мог вывести земли из пепельной нищеты.

                А еще меньше, чем неделю назад Ронан и подумать не мог о том, что его соратники, не все, конечно, но, как оказалось, достаточно многие, рекут не только смерть королю Вильгельму, но и вообще всему трону, что видят они дальше и мыслят так, как сам Ронан не мог даже предположить!

                Ронан не узнавал себя в зеркалах с того рокового разговора, свершившегося между ним и Альбером, ему казалось, что там, в холодной поверхности отражается кто-то совсем другой, кто как раз и был бы способен на разработку будущей системы королевства…

                Или, вернее сказать, свободной земли, где нет королей вообще?

                Тот, кого Ронан видел в отражении, пылал изнутри силой, которую прежде и не знал, открывал в себе горящий взгляд, жил, жил по-настоящему и впервые!

                Но Ронан не узнавал себя в отражении. Ему нравилось быть тем, из зеркала, нравилось негромко вещать среди сторонников нового мира, которые внимали ему так, как не внимали прежде, называя с презрением «романтиком» и «уличным поэтом».

                А теперь все они замирали, когда он заговаривал. Теперь внимали его мыслям.

                И это тоже было особенно приятно! Ронан не отрицал этого.

                Сейчас, стоя на балконе среди ночной прохлады и тревожной тишины, Ронан смотрел вперед, представляя под ногами город, который видел столько раз, который желал воспеть в новой поэме в честь победы…

-Завтрашней победы! – прошептал он, вглядываясь в темноту так, словно мог в ней что-то разглядеть.

                Завтрашней! – и что-то сладко стянуло его грудь внутри, пропороло томительным ожиданием, свойственное только поэтам и влюбленным юношам.

                Осталось немного. Осталось чуть-чуть, самые последние часы, а там…как он же сам писал еще недавно?

-А там хоть дождь, хоть снег, хоть мрак! Остался шаг, последний шаг! – прошептал Ронан, не тревожась, что кто-то его услышит. Все было глухо.

                Но он знал, прекрасно знал, что тишина и глухота – обманчивы! Сейчас, в эту самую минуту через три дома отсюда, в подвале, последний раз прочитывается карта координации, куда вести толпу так, чтобы солдаты не успели противостоять ей. а через несколько проулков, в Пепельных рядах, где еще недавно зверствовали дознаватели и солдаты, есть один трактирчик… там какая-то девица из дознавателей недавно распорядилась вылить контрабандное вино на мостовую, отказавшись взять себе, так вот, именно там, как знал точно Ронан, сейчас перебирают нехитрое оружие, доступное горожанам: топоры, вилы, факелы…

                Все для устрашения. Всё для войны, про которую мало кто еще знает в городе.

                Завтра, уже завтра! Подумать только, что уже завтра, через несколько часов история начнет новую главу и новые имена зазвучат громовым раскатом!

                Луал и девять рыцарей его! когда же наступит это завтра, ведь ждать более невыносимо!

                Конечно, есть риск провала – он всегда есть. Короля не смогут убить. Заговорщиков и толпу погонят солдаты.

                Но плевать. Ронану не страшна смерть, ведь в нем живет в эту минуту что-то более сильное, чем жизнь – в нем мечта. Мечта – сладкий образ того, что он причастен к новому миру.

                И пусть тревожится Альбер, что-то угадывая. Пусть говорит ему:

-Ронан, тебе нужно затаиться назавтра! И вообще…не лезь на рожон.

-Я неплохой фехтовальщик, - напоминает с обидой Ронан, не желая оставаться при сломе мира где-то на задворках, но желая быть в первых рядах. Вызывать восхищение, бороться, находить упоение в мятеже.

-Фехтовальщиков будет мало, - возражает Альбер. – Будет сила. Будут пушки. Не хотелось бы, чтобы ты, наш мыслитель, пал бесчестно и бесславно.

                Ронан не отвечает. Смотрит на Альбера с плохо скрытой усмешкой.

-Всё равно пойдешь же! – Альбер не спрашивает, он прекрасно знает своего друга, прекрасно изучил его за все время.

                Ронан молчит. Ответ – это оскорбление. Может быть, его не было тогда, когда заговор формировался и набирал силу, но разве значит это, что он совсем не пригоден для того, чтобы бороться за то, что кружит его душу и пьянит? За то, наконец, ради чего ему жизнь кажется осмысленной?

-Ладно, - сдается Альбер,  понимая, что, как бы ему не хотелось убрать Ронана подальше от опасности, это все равно невозможно. Характер у этого романтика не тот, чтобы отсиживаться в стороне. Для него даже грудь, разорванная пушечным осколком – это более предпочтительно, чем трусливые прятки за стеной. Недаром, еще в дни первых знакомств, Ронан как-то прочел оскорбительный и очень язвительных стих о трусости, где говорилось о рыцаре, что умер, испугавшись собственной тени…

-Ладно! – в конце концов, Ронан тоже имеет право на присутствие в истории, и право это большое и значительное! – Тогда…держись поближе ко мне, не будь идиотом!

                Ронан усмехается. Ронан обещает.

                С тем, чтобы потом стоять на балконе и представлять, что будет через несколько часов, в течение которых он желает обратиться к народу сам и заявить то, что недавно зачитывал еще сторонникам Альбера.