Палач по закону

(7)

То, что Сковер не оставит ее в покое, Эда даже не сомневалась. Она провалилась в беспамятство на несколько часов, проснулась от осторожного прикосновения Акен, которая принесла ей немного одежды взамен уже измятой и грязной.

                Эда умылась, привела себя кое-как в порядок, переоделась. Больше на ней не было серого цвета. Она попыталась облачиться в одежду поскромнее, но все равно было непривычно. Темно-зеленый цвет казался ей до ужаса ярким, и сама она вся вдруг озаботилась тем, что такой фасон, оказывается, ей неудобен.

                А раньше она бы даже не задумалась над этим.

                Переодевшись, Эда честно попыталась взяться за бумаги и чернила, чтобы приступить к разработке законов, но поняла, что вообще не знает, как и с чего ей начинать. Встала, походила по комнате, снова села за стол и снова принялась гипнотизировать взглядом пустой лист.

                Мысли не слушались.

                С тоскою вспоминался ей Гилот, который точно и верно знал, что нужно писать, когда и как. Он без труда писал сотни докладов королю и в Совет, вносил какие-то законопроекты, но это шло от его идеи и от его веры. И Эда сейчас приходила к мысли о том, что если у нее не получается ничего сочинить, то это значит только одно: она из себя ничего не представляет, кроме оболочки.

                У нее нет мнения, у нее нет чувств, у нее есть только скорбь и желание вернутьсяы в прежнюю жизнь, которая теперь слишком далеко и уже не вернется к ней.

                Эда мучилась долго. Она вставала и ходила по комнате, садилась, бралась за перо и снова вставала, когда перо не хотело лежать в ее пальцах. Она ходила взад-вперед, почему-то  отчетливо вспоминая, как Гилот учил выводить ее буквы.

                 У него всегда был аккуратный и строгий почерк. Буквы, что он выводил, легко читались и имели строго одинаковую толщину, наклон и высоту.

                А строчки Эды скакали по листу. Буквы, похожие на раздавленных червей, вились криво, закруглялись или, напротив, размазывались…

                Желудок сжало ледяной рукой горечи. Эда почувствовала, как находят на нее слезы самой настоящей утраты и сжала себе горло непослушными одеревеневшими пальцами, глуша подступающее рыдание.

                И в эту минуту ее мучения были отсрочены. Отворилась дверь, появилась Акен, возвестившая, что ее ждут на завтраке у Альбера.

-Опять? – Эда даже испугалась. А потом устыдилась. Она вспомнила отчетливо и ясно, что поступила не очень хорошо вчера, на ужине…это было же вчера? Луал! Как сложно было ей следить за временем.

                Акен только удивленно воззрилась на нее и посторонилась в дверях, предлагая ей выйти из комнаты.

                Пройти с Акен длинными коридорами с Эдой не дал Ронан, тоже направлявшийся, без сомнений, на завтрак. Он был чуть потрепан, видно, что только встал (Эда про себя усмехнулась: хорош идеолог мятежников! Спит до светла). Ронан отчаянно зевал, но Эде даже улыбнулся и тепло приветствовал ее:

-Доброе утро! Как спалось?

                Эда пожала плечами и неопределенно промычала. Ронан ответом удовлетворился и сделал знак Акен:

-Я провожу нашу гостью вниз.

                Акен мгновенно исчезла. Эда решила, что после того, как на глазах у Ронана она проявила слабость, посмев пошатнуться, ей следует объясниться с ним. Да и Гилот, она была уверена, поступил бы также. ведь слабость недопустима.

-Я хотела извиниться, Ронан.

                Ронан даже остановился и обернулся на нее:

-За что?

-За вчерашнее проявление слабости. Я… - Эда поняла, что выдержать его взор ей неожиданно сложно и сделала вид, что ее страшно увлекло какое-то очередное разноцветье на стене. – Я проявила слабость.

-Ну и хвала Луалу! – фыркнул Ронан, - а то по рассказам Мэтта я уже решил, что ты не человек.

-Мэтта? – обожгло. Почему-то очень обожгло. Хотя Эда, конечно, уже слышала, что Мэтт с мятежными заговорщиками. Слышала от Сковера. Только как-то легко ей вдруг забылось это. – Ах…да.

-Он вообще отзывался о тебе странно, - продолжал Ронан, первым шествуя в путанице коридоров, - но да ладно. Не переживай, я никому не выдам то, что ты тоже живая. О, доброе утро!

                Вышли из коридора прямо в залу. Эда даже дернулась от неожиданности – так был заметен контраст между коридорами и залой, в которой было теперь светло и без свечей. Стол также обильно заставлен едой, на главном месте Альбер, а вот рядом с ним, по левую сторону…Сковер.

                Эда прекрасно помнила, что запретила Сковеру говорить с собою о чем-то, кроме дела, но была уверена, что он не оставит ее в покое и заговорит. Так, как будто бы они друзья, и он ее не предал, не предал весь ее мир.

                Эда напряженно кивнула Альберу, но даже не взглянула позвавшему ее Сковеру. Делая вид, что не замечает ни его, не отодвинутого рядом с ним стула, Эда села рядом с Ронаном по правую сторону стола.

                Ронан даже не удивился, Сковер прищурился, Альбер ухмыльнулся и пожелал всем приятного аппетита.

                Стараясь ни на кого не глядеть, Эда положила с щедрого предложения Альбера маленький кусочек жареной рыбки в тарелку и принялась усиленно жевать его, терзая несчастный кусочек маленькой вилочкой.

-Как спалось? – спросил Сковер, задетый за живое.

                Эда не ответила.

-Эда, ты что, действительно не будешь со мной разговаривать ни о чем, кроме дела? – бывший дознаватель оскорбился. – Это бред!

                Эда покачала головою. Вступил Ронан:

-На вашем месте, Сковер, я бы радовался, что так легко вышло отделаться. Моя бы воля…

-Прошу прощения, это с каких пор ваша воля стала иметь значение? – Сковеру не следовало так говорить, но молчание Эды, которое он, по собственным мыслям, мог спокойно вынести, раздражало его гораздо сильнее.