Палач по закону

(23)

Вся земля раскололась на несколько маленьких миров, и каждый бесновался по-своему. Но все эти миры вместе складывали совершенно ужасную картину.

                Зала Совета даже не была освещена в должной манере – всем было не до этого. Белая как смерть, обезумевшая от горя, и от власти, свалившейся на нее принцесса Катерина походила на смерть. Моро также был бледен, но держался мужественно и стремился поддержать подходящих советников…

                Многие из которых уже посматривали в сторону восставших с благосклонностью.

-Как это произошло? – Катерина растерянно смотрела то на одного, то на другого. Сейчас она не узнавала никого из тех, кто сейчас был в зале совета. – Что им нужно? Что мне делать?

-Отправить парламентеров, - рубанул Моро, усаживая с силой принцессу Катерину в кресло. – Пусть нам придется уступить, но народ…

-Они хотят уничтожить трон, считая, что могут управлять сами, - Моро, услышав это, пришел в ярость, но взглянул в лица советников и понял, что в безумной растерянности и сам недалеко ушел от своей принцессы, поскольку не смог узнать голоса.

-Нужно выставить армию!

-Армия не будет выступать против своего же народа!

-Это приказ. Приказ именами Луала и Девяти рыцарей Его!

-А это люди, живы люди, слышите вы, наконец?

-Может быть, не так уж они и неправы…

                Все смотрели на Катерину, ожидая ее рокового решения. В любом случае – рокового. А она вдруг показалась сама себе маленькой и слабой, невидимая тяжесть сжала ее голову железным обручем, и что-то тяжелое легло на ее плечи. Она поняла, как виновата перед всеми этими людьми и теми, кто на улице.

                Текли кровавые секунды, а Катерина хранила молчание и страшная истина открывалась ей. В любом случае – ее ждет порицание, отвращение. Текли секунды, отнимая последние возможности и подводя принцессу к несчастному итогу, а она стояла и вспоминала почему-то отца, когда-то молодого, счастливого и веселого, сестру – нежную и набожную…

                Они ждут ее. Ведь так?

                У Катерины всегда была особенная воля. Она поднялась со своего кресла и даже время словно бы замерло, пугаясь ее решимости. Моро, предчувствуя сердцем самое страшное, закаменел.

                А Катерина заговорила. Ее слова – тихие, полные древней силы, что жила в крови, прозвучали раскатом и разорвали нетленное полотно, обрушили в одно мгновение все то, что она всю жизнь должна была удерживать:

-Я надеялась вернуть свои земли, спасти их от захватчика и заговорщика – герцога Лагота. Я потеряла отца. Я потеряла сестру. Я отвернулась от своего бога и предала его опять. Я разрушила Божественную клятву. Народ, бунтующий на улицах против меня и против трона – мой народ. Я не стану лить их кровь. Армии не будет. Я рекомендую вам спасаться или примкнуть к улицам.

                Страшный гвалт утопил речь принцессы. Советники, полные ярости и страха, не верящие, что она могла вот так легко предать их и все, что строил ее отец, а до него и его отец…все предки, все потомки служили бы трону, а Катерина разрубила эпоху.

-Это измена! У вас нет такого права!

-Пока еще есть, - Катерина тяжело взглянула в лицо своих врагов, которые еще мгновение назад были почти союзниками…

                Кто-то сделал отмашку армии. Отмашка неохотная, безумная, но несколько полков вроде бы даже двинулись на город, но встретили второй кусочек мира.

                Альбер – бесстрашный и жестокий в своем бесстрашии вышел из толпы, поддерживаемый ею и воплотивший в себе сейчас всех Девятерых рыцарей Луала, грузный, внушительный встречал равнодушно неловкую армию.

                Которая и без того не хотела обрушиваться на своих.

-Вы можете убить меня, - вещал Альбер, бешено вращая глазами и голос его звучал грохотом в этом безумном часе, - вы можете убить каждого из нас! Но разве вы не видите нашей правоты? Разве вы не видите, что трон не может заботиться о своих подданных? Зачем же нужно то, что отжило? Зачем нужно то, для чего больше нет смысла? Мы хотим равного участия в управлении. мы хотим других выборов, мы не хотим привилегии крови, ибо кровь гниет!

                И народ подхватывал. Зараженный кровавым безумством, не разбирался почти в том, на что и куда его призывали, подталкивали. Важно было сейчас бороться, кромсать, обвинить кого-то в голоде, в болезнях – во всех грехах. И уже потом…уничтожить. И тогда наступит неизменно светлый день, ведь так? Ведь все именно так?

                Народ – наивный и буйный, был большим ребенком под управлением нескольких фигур, сосредоточенных в разных точках города.

                Ронан был на вершине блаженства. Народ внимал ему, его словам, жадно ловил каждый его жест. Ронан воплощал все красноречие мира и сам заражался им. Смерть была ему не страшна, он верил в то, что каждая из этих речей делает его навеки бессмертным.

                А он говорил и говорил, вдавливая слова в буйство народа и ликовал. Странный восторг разливался по его телу, ни см чем несравнимое блаженство и ему хотелось, чтобы это чувство не отступало никогда.

-Мы, - вещал он, - должны сами определять свои обязанности, кары и законы. Только мы имеем право на это и ни одна кровь, фамилия, род или происхождение не имеет права возвышаться над другими. Мы сами знаем как нами править. Мы сами знаем, чего хотим. И мы должны отвоевать это право у тех, кто забрал его у нас, у тех, кто заставил нас поверить в то, что мы должны склоняться перед чьей-то кровью или чьим-то домом…

                Толпа взревела, поддерживая особенно последнюю фразу Ронана. Воодушевившись, он продолжил:

-Они решили, что они лучше нас, но сами забыли понятия чести и достоинства, погрязли в грехах и пороках. Их музыканты заглушают плач наших детей. Их смех заглушает плач вдов, что не дождутся своих мужей с очередной, развязанной забавы и наживы ради войны! Их дома имеют слишком толстые стены, чтобы услышать те проклятия, что должны пасть на их головы!