Пальмы в снегу

"Знакомство"

Испания. Барселона. 2005 год.

Барселона не могла быть более живой, чем в излюбленном местными месте - "Пальмы в снегу". На протяжении дня барселонцы усердно работают для того, чтобы вечером иметь возможность расслабиться за бокалом вина или искусным Хересом, способным заставить танцевать или петь даже самых скромных и стеснительных. Кто был в северной и восточной части города, всегда может посоветовать другому, в какой части клубы и рестораны роскошней, выпивка - дешевле, а где веселья продолжается дольше. Вечером эта часть Каталонии более живая и подвижная. Дух римского присутствия совершенно точно выделяется в Готическом квартале, расположенным между бульваром Ла Рамбла и проспектом Виа Лаетана. 

Жилые здания на склонах холма Мон-Табер не отличаются от Дома Бальо, Дворца Гуэля. Такие же объемные, украшены многочисленными коваными элементами. Именно на холме, который славится многочисленными молодежными заведениями и расположен бар с очень сложным внешним объемом. Фасад украшен эркером, а само здание с главного входа встречает высокой кованой аркой. В нем и заключается вся жизнь моего брата.

Многие из нас ненавидят моменты, когда все страхи встают перед глазами. Часто их появление зависит от ситуаций, в которые мы попадаем или от людей, существование которых в нашей жизни зависит от воплощения этих самых страхов. Так или иначе, в моей жизни уже много месяцев не было причин чувствовать самую крошечную долю страха. 

Пока я проходила мимо занятых столиков в баре брата, некоторые из посетителей улыбались мне, на что я отвечала им дружелюбной улыбкой. Каблук лакированных туфель отбивал размеренный такт на мраморном зеленом полу, а зеркальный потолок улавливал каждое покачивающее движение белокурых локонов. Лишь миновав декорации живых пальм, я вскочила на барный стул и помахала Трэвису, который лавировал бутылками в баре. Хотя Барселона только покрылась легкой дымкой темноты, бар, освещен сотнями лампочек, демонстрировал солнечный день. Трэвис подозвал бармена Джеймса и, оставив шейкер на столе, осмотрел зал. Внешность его была ярким примером традиционной каталонской семьи: белозубая улыбка и загорелая кожа в комплекте с острым подбородком благоухали молодостью и красотой.

Трэвис широким шагом направился ко мне и, навалившись всем весом на стойку, потянулся за поцелуем.

— Спасибо, что пришла! — сказал он, задержавшись губами на мягкой коже лба. — Ничего не понимаю в этих документах.

Я улыбнулась, махнув рукой. Молодой адвокат в семье очень часто приходил на выручку ничего не понимающим в этом деле родственникам.

- Как папа? - спросила я, и уголки губ Трэвиса поползли вниз, не скрывая естественной реакции на вопрос. Сейчас он скажет, как на самом деле страдает отец, как ему трудно свыкнутся с мыслью о переезде дочери и будет умолять вернуться в отцовский дом. Но на удивление, брат, скрестив руки на широкой груди, безразлично сказал:

- Отлично! Дела в компании идут хорошо, - "Неужели отец с сыном решили изменить ход игры, заставив меня почувствовать себя лишней?" подумала я.

- А сам он как? - спросила я.

Трэв вздохнул, не в состоянии тягаться с опытным адвокатом. Взгляд его наполнился обычной тревогой и он выпалил то, что я неоднократно слышала:

- Он с ума сходит, - горечь окрасила низкие ноты его голоса. - Пока он не проводит известную нам всем параллель, но, чувствую, до этого осталась недолго. Знаешь же, он никогда не смирится с пустотой в нашем доме, - намекнув на сбежавшую мать, добавил парень.

- Трэв, но он не один, - возразила я с печалью. - Ты же с ним.

- Да, и никуда не уеду, - уставившись на мой недоуменный взгляд, уверил он. - Это наш дом. Сколько бы квартир у меня не было, пока он не забудет о ней, я не брошу его. - Трэвис не корил этими словами, но сожаление о содеянном все же охватило меня. Я сопоставила свой образ с матерью, лицо которой часто встречала в отцовском доме на многочисленных фотографиях. Вспомнила, как они охватили все пространство отцовского кабинета, и боялась даже представить, думал ли отец так обо мне. - Но я его сын, а ты дочь, - лелея любимое слово отца, сказал Трэвис, - дочь - это совсем другое.

Я не нашлась с ответом, ведь так долго мечтала оставить отцовский дом, чтобы почувствовать силу самостоятельного выбора и свободу от стен, хранивших память о многолетней печали отца. Но его скорбь уничтожала блеск в глазах, рисовала на лбу и возле глаз пунктиры морщинок, делающие некогда молодое лицо помятым и безжизненным. Я покорно опустила голову, тем самым заканчивая этот неприятный для нас обоих разговор.

— Я немного погорячился, — в спешке сказал Трэв, признав свою категоричность. — Иногда мне становится неспокойно на душе, видя его страдания. Прости меня, дорогая. Впредь обещаю держать свои эмоции при себе.

Он еще несколько минут убеждал меня, что в последнее время ему сложнее вносить в общий дом атмосферу веселья и радости; что семья должна по мере возможности больше времени проводить вместе. О моем возвращении они больше не говорили.

Обоим стало легче дышать, когда беседа приняла отдаленное от упреков настроение. На губах расцвели улыбки, так необыкновенно похожие между собой — мы смеялись, не стесняясь прищуренных глаз и раскрасневших щек. Когда Трэвис принес несколько листов бумаги, нарекая их содержимое "непосильной ношей для всего лишь управляющего", я взялась за работу. Работе не мешал вечерний наплыв посетителей и громкие возгласы в зале. Решительно взялась за документы в намерении закончить сегодня. Трэвис побежал встречать ребят, которые заказали вип-зону, и желали лично поблагодарить управляющего за понимание.

Зал наполняется людьми также, как и бар. Никогда не чувствовала подобную усталость — цифры сливаются воедино, а мелкие буквы слетают со своих строчек. Ставлю последнюю пометку на почти исписанном листе, и складываю бумаги в папку. Трэвис уже стоит у входа на кухню между импровизированным деревом с подписью Патрика Зиюскинда и беседует с официантом. По видимому, он раздает команды или отчитывает беднягу, потому что та молча кивает и после каждого грозного взгляда устремляет взгляд в пол.