Память о будущем

Глава 11.

«Я сделала нечто непростительное и нет даже тени надежды, что однажды Господь простит меня. Ни один священник не отпустит мне этот грех и я сама того не желаю, ибо каждая минута моих мук целиком и полностью заслужена, ведь я обрекла других на гораздо худшие муки. Каждый из грядущих дней я проведу в молитвах и усердном труде в попытке искупить то, что искупить невозможно. Остаюсь вечно твоя возлюбленная сестра. Да помогут мне небеса».

- И это все? – нетерпеливо барабаня пальцем по щеке, спросила Агата. Внутри у нее скручивалась тугая пружина, а сердце колотилось о грудную клетку, словно пытаясь вырваться, но во рту уже разливался кислый привкус разочарования.

- Разумеется, нет. Это лишь отправная точка, - сообщила Эссенция Блюменхолд, ловко выуживая вишневого дерева трубку из шкатулки на камине. – Читай дальше, Альберт. История Элеоноры Блюменхолд не лежит на поверхности этих писем, но если будете внимательны, увидите все, что нужно.

Чуть резковатый густой запах табака наполнял комнату. Альберт листал старые письма одно за другим. Разложенные в хронологическом порядке, они постепенно раскрывали фрагменты давно забытого прошлого. В нескольких посланиях подряд не оказалось ничего полезного, лишь бытовые подробности, обсуждения общих знакомых, которых ни Альберт, ни Агата не знали, и городских новостей. Наконец, среди пустой болтовни ему бросились в глаза строки:

«Сестра, разлученные мною души требуют возмездия и справедливости. А быть может, то нечистая совесть взывает к остаткам моего сердца… Ты велишь быть упорной в своем покаянии, но меня невольно посещают мысли о еще большем грехе, худшем грехе, который может совершить человеческое существо. Останавливает меня лишь мысль о глубине твоего горя, с которым ты столкнешься, узнав о моей смерти. Смыкая веки, каждую ночь я вижу лишь их лица, мужчину и женщину, ставших жертвами моего себялюбия. У меня оставался старый карандашный портрет Альберта, нарисованный мной во время одной из наших прогулок. Видеть его для меня сейчас худшее из зол. Невыносимо боле выносить осуждающий взгляд его, хотя я тысячу раз заслужила все осуждение мира и все кары, которые только может предложить ад. Сегодня, однако, я слишком слаба, чтобы испить свою чашу до дна (разумеется, лишь метафорическую, поскольку настоящая моя чаша пуста, как карманы мужчины, проведшего ночь с девицей легкого поведения (представь только, в каком ужасе была бы наша бедная матушка, если бы знала, что я позволила себе подобное выражение, но, дорогая моя, сегодня мне едва ли есть дело до матушкиных забот, даже если она там переворачивается в гробу; сегодня я предпочитаю быть свободной от мелких грешков, раз уж надо мной довлеет, прижимая к земле, более тяжелый, тяжелейший из всех (как видишь, я нынче веду себя настолько разнузданно, что даже позволяю себе некоторые пунктуационные вольности, полагаю, ты не могла не оценить точку с запятой и скобки внутри скобок, что внутри скобок))), а посему отправляю тебе потрет, выбросить который у меня не поднялась и не поднимется рука. Во имя нашей сестринской любви, прошу тебя, сохрани его».

Аккуратно, будто оно сделано из хрупкого китайского фарфора, Альберт отложил письмо в сторону, взявшись за следующее.

«Дорогая Элизабет, надеюсь, мое послание застанет тебя в добром здравии и хорошем расположении духа. Молю, не беспокойся обо мне и не терзайся. Мое предыдущее письмо было лишь вспышкой дурного настроения и неумеренного употребления хереса и, кажется, отцовского портвейна. Уверяю тебя, я вполне здорова (не считая раскалывающейся от боли головы, но я это полностью заслужила) и счастлива тем, что имею. Пожалуйста, поцелуй за меня мальчиков и попроси их не есть весь шоколад сразу. Впрочем, если эти маленькие негодники будут смотреть жалобными глазами, прошу, не ограничивай их. Беззаботное детство проходит слишком быстро, а тетушки как раз для того и нужны, чтобы баловать своих маленьких племянников. Если тебе будет так угодно, можешь передать мои наилучшие пожелания Александру, хотя мне сложно желать наилучшего твоему мужу, который, пусть и обладает множеством достоинств, едва ли заслуживает такую великолепную женщину как ты. Впрочем, едва ли я тот человек, которому позволительно рассуждать о чужом семейном счастье»

- Дальше, пожалуй, ничего важного, - подала голос госпожа Блюменхолд, из своего кресла. – Не люблю читать чужие письма, даже если и адресат, и адресант давно уже истлели в могилах. Словно в чужом белье роюсь, - она недовольно поморщилась и откинула с лица седую прядь. – Впрочем, в нашей ситуации это, пожалуй, единственное, что остается. Читать старые письма и разбирать прошлое по клочкам.

Морщины на лице госпожи Блюменхолд углубились, и Агата подумала, что при всей своей ухоженности и умении изящно одеваться госпоже Блюменхолд, наверное, не меньше семидесяти лет. Тут же обратив взгляд на Альберта, она не могла не усмехнуться при мысли о том, что самым старым человеком в комнате все же остается он, независимо от того, сколько Эссенции Блюменхолд лет.

- Продолжай, юноша, - махнула Альберту трубкой госпожа Блюменхолд, словно дирижер. – Следующее письмо.

«Милая моя Элизабет, ты и вообразить не можешь, как обрадовало меня твое известие. Тешу себя надеждой, что дитя, которое ты носишь под сердцем, будет девочкой. В конце концов, должна же я кому-то завещать свои украшения! Впрочем, еще одному племяннику я буду рада не меньше. Отрадно видеть, что ты не даешь своему семейству скучать и регулярно увеличиваешь количество домочадцев. Еще отраднее осознавать, что Эдриан и Эмиль не уступают своей матери в этом увлечении. Трудно даже вообразить, сколько кошек, собак, кроликов, ежей и прочих тварей выйдет, выскочит и выползет мне навстречу, когда я в следующий раз нанесу вам визит.

…

Кажется, я нашла способ исправить совершенное мною зло. Уверенности в успехе нет, но есть надежда. Помолись за меня, дорогая Элизабет, и, разумеется, когда облегчишься от своего бремени, взгляни, пожалуйста, на мои расчеты. Совершить ошибку, пытаясь все исправить, не глупо ли это было бы?»