Память: о дуальности

Глава 1

      Подушечки пальцев, покрытые буро-зелёным засохшим соком, докучливо зудели, когда она нащупала грубый ножик и медленно, наученным движением надавила кончиком лезвия на небольшой чёрный плод. С вороним глазом нужно работать осторожно — не сколько из-за ядовитости, о которой знали и дети, сколько из-за его скудности. Небольшие чёрные ягодки на ложах из четырех-пяти крупных листиков близ деревни почти не водились — надо было идти глубже в лес. Что… было не лучшей идеей.
 
      Сок вороньего глаза, смешанный с ароматной кашицей, выдавленной из соцветия марьянника, кедровой смолой и высушенными листьями чистотела, позволял сварить вязкий елей, помогающий вернуть слух и память. Или вызвать гнев сварливого аспекта, потревоженного в дурное время. Как повезёт.
 
      — Алейра? Ты здесь?..
 
      Спокойный, уставший голос отвлёк её от размышлений. Подняв взгляд от плошки, в которую она собирала сок, девушка неспешно поправила льняной передник, на котором в придачу к ягодкам были разложены пучки с травками, малюсенькие глиняные бутылочки длиной не больше мизинца, и пара свежих, наспех вымытых от влажной грязи грибочков. Бережно, она отложила ненужное в сторонку — так, чтобы не перемешать ничего. Внизу, в светлице, кто-то настойчиво кашлянул.
 
      — Да-да, прости. Заходи, Лютер.
 
      Тишина, негромкий шорох — и звук шагов по лестнице. Шестая ступенька, как всегда, с заунывной тоской скрипнула — да так, что девушка поморщилась, чуть не скрипнув уже зубами. Она всегда перескакивала её, стараясь и не смотреть на неё лишний раз. Никогда не нравилась ей эта ступенька: доска прохудилась и, кажется, прогнила с другой стороны, а само дерево было изгваздано в чём-то чернюшном, вгрызшемся в поверхность так, что не оттереть. На других ступеньках были похожие подтёки, но и в помине не столь обильные. Отец отказывался говорить об этих пятнах, но если в её детстве это было от его нежелания, то теперь Алейра подозревала, что тот уж попросту не помнил. Он многое забыл — слишком многое. Старость и ноша пережитого ударили по Данко сильнее, чем по его землякам.
 
      Дверь тихонько отворилась. Молодой мужчина — старше её, быть может, годков на пять — осторожно просунул в проём взъерошенную голову со светлыми, пшенично-золотистыми волосами. Голубые глаза скользнули по просторной, опрятно прибранной комнатушке, и устремились к сидящей прямо на полу рыжеволосой девушке, прислонившейся спиной на подржавевшую царгу кровати и добрый десяток тонких матрасцев, сваленных сверху. Аля с усмешкой похлопала по цветастому лоскутному одеялу, сдвинув тыльной стороной ладони небольшую пирамидку из подушечек в его центре.
 
      — Садись, я пока закончу.
 
      Лютер без лишних слов подчинился, медленно приблизившись и присев рядом. Одет он был, как и всегда — простые тёмные брюки, да такая же тёмная риза с высоким воротником и длинными, похожими на крылья рукавами. Из всех жителей деревни, он всегда был одет мрачнее всего — но такой цвет был положен по чину. Когда их старый священник скончался позапрошлой зимой от порчи, Лютер был единственным, кто вызвался занять его место в их крошечной церквушке. Его редкого до ужаса умения читать, которому Лютера вместе с Алей обучил отец последней, хватило с избытком для того, чтобы люди в деревне с облегчением согласились — да и лучше так было для всех, по-честному.  У людей вновь появился тот, кто будет отпевать умерших — умершего духовника включительно — а Лютер сможет жить при небольшой, но добро обставленной церквушке, в которой даже обнаружился пыльный угол со старыми рукописями. Ничего интересного, но даже их они вместе прочитали от края до края. Почитать хоть что-то, даже если это что-то до зубного скрежета уныло, было приятно. Особенно вместе с другом. Об умершем же духовнике, как и о причине его смерти, достаточно скоро забыли — ибо даже набожные жители чуть морщились, когда кто-то вспоминал его. О мёртвых либо хорошо, либо ничего, и об Андрее обычно говорили именно что ничего.
 
      Алейра невольно поёжилась. Она помнит, как Лютер устало, пусто посмотрел на неё тогда, когда она спросила после отпевания почившего, почему же он вызвался священнослужителем: когда заходил разговор о священниках и церкви в частности, Лютер неминуемо приходил в ледяное, слепое бешенство, доходя до споров, брани и даже драк время от времени, а тут взял — и вызвался стать таким же.
 
      Когда отец Андрей пришёл в его дом после случившегося с родителями Лютера, вещая что-то о покаянии и божьем провидении, пытавшаяся поддержать друга Аля не успела вовремя навалиться на рванувшего зверем мальчишку — лишь, распластавшись на скамье, с приоткрытым ртом могла лицезреть, как Лютер с размаху врезал опешившему отцу точно в глаз. Она ещё помнит тот глухой, мягкий стук, когда тот с одного удара рухнул навзничь — что мешок с картошкой. Опомнившись от шока, она едва смогла оттащить ревущего раненым зверем друга от священника, съёжившегося в позе зародыша, которого тот со всей силы пинал по рёбрам.
 
      Его тогда чуть не прогнали из деревни за нападение средь бела дня, да ещё и на святого человека. Ярых разглагольствований пострадавшего хватило, дабы земляки худо-бедно возгорелись праведным гневом; если бы не вступившийся вовремя отец — выгнали бы в лес с одной рубахой и штанами неподпоясанными. Лютер тогда не казался больно счастливым из-за возможности остаться, но она не могла его за это осуждать: он остался один что так, что эдак. Какая разница — лес, или здоровенный, опустевший дом, слишком большой для одного. Разве что… где-то в глубине своей души, она надеялась, что её присутствие хоть малость ему помогло.
 
      Здорово она перепугалась за него тогда. Лютер так и не объяснил ей, отчего он вызвался тогда, после смерти духовника, занять его место — но, со временем, она и сама поняла. Кажется.
 
      Они просидели так, в комфортной тишине, немного. Алейра спиной чувствовала на себе его взгляд — пальцы, от неуверенности и возросшей опаски попортить ягоды для елея, да ещё и на глазах у друга, начали дрожать против её же воли. Негромко фыркнув, она осторожно отложила от греха подальше неудобный ножик — рукоять переломилась ещё прошлой зимой, а перевязанная в несколько слоёв бечева помогала разве что не изрезать ладонь в кровь.
 
      — Опять пытаешься отцу память вернуть?
 
      Она удивленно моргнула, полуобернувшись. Выражение Лютера не изменилось и на йоту — всё так же, со спокойным и равнодушным взглядом он уставился на неё, неподвижно сидя на краешке кровати. Девушка нервно хихикнула, веснушчатой ладонью поправив заплетённые в толстую косу медные волосы.
 
      — Што значит «опять»? В прошлый раз ничего не вышло — конешно, я буду пытаться опять!
 
      Внешностью она точно пошла в отца — пускай тот и бормотал негромко, выпивая чуть больше положенного поздними вечерами, как сильно она походила на мать. Возможно, из-за веснушек: их болезненного избытка, точнее. Когда она была маленькой, соседи даже не давали своим детям с нею играть. Не потому, что отец её был колдуном — это прежде их боялись, не здесь и не теперь — но из-за веснушек, покрывавших её от макушки до пят. Да чего уж там: у неё на лице было веснушек больше, чем светлой кожи. Лоб, нос, щёки, подбородок, уши и даже губы; лишь на шее их было совсем чуть-чуть, не видно даже. Ниже же шеи… Алейра перевела тоскливый взгляд на оголённые до локтя руки. Всё было не так плохо, как на лице, но их было предостаточно. И они были везде. У отца лишь плечи были в веснушках.
 
      Лютер с бесстрастной миной склонил голову набок. Он тоже выглядел чуждо для их земляков — не из-за внешности как таковой, но из-за повадки держать себя отрешённо. Даже в детстве — пусть и не столь сильно, как после случая со священником — он был до жуткого спокойнее многих взрослых. Тем поразительнее казались те моменты, когда его эмоции пробивались наружу.
 
      — Я не думаю, что это поможет. Ты уже столько пыталась — на кой повторять из раза в раз, да ещё и без толку? Оставь. Со стариками такое часто случается.
 
      Она насупилась, отвернувшись и уставившись на перепачканную в ягодном соке ладонь. Лютер был прав — она сварила столько настоек, мазей и елея, что не перечесть. Даже когда ей удавалось приготовить всё как следует, аспекты молчали. Чувствуя их присутствие всей своей веснушчатой кожей, моля, увещевая и приманивая обещаниями подношений и общения, она так и не смогла добиться их поддержки. И это точно не из-за недостатка старания — всё остальное у неё получалось!