Память Разорванной Души

Глава 1. Новый мир

Глава 1. Новый мир
Часть 1. Рождение
Ну и богатырь! — фыркнула одна из акушерок, заворачивая младенца в стерильную пелёнку. — Смотри-ка, Ань, четыре кило сто! Её напарница, женщина постарше, не ответила. Она лишь бросила взгляд на ребёнка — и поспешно отвела глаза, старательно вытирая руки.
«Что с тобой?»
«Да так — старшая акушерка помялась. — Взгляд у него... Не детский. Как будто он меня насквозь видит. Мне аж не по себе стало. Давай быстрее отнесём, я ещё одну роженицу жду.»
Они выполнили процедуры быстро, с какой-то лихорадочной поспешностью, старались не смотреть ему в глаза и с облегчением передали ребёнка матери.
Её губы, сухие от долгих часов схваток, коснулись его кожи. И тут же отпрянули, будто от удара током. Не от боли — от ощущения. Кожа под её губами была не просто мягкой и детской. Она вибрировала. От малыша исходило едва уловимое, но мощное поле, словно от раскалённого металла. Воздух вокруг него звенел тихой, высокой нотой, которую слышала только она. Лина замерла, не в силах оторвать взгляд от личика своего сына.
Для всех в палате это был просто крупный новорождённый с пристальным взглядом. Для Лины же он был похож на туго сжатую пружину света. Его аура, обычно у младенцев мягкая и размытая, была чёткой и яростной. Она не переливалась нежными цветами, а полыхала золотом и зеленой, и сквозь этот свет она едва могла разглядеть очертания чего-то огромного. Крыльев? Древнего дерева? Она не могла разобрать. Это зрелище было одновременно прекрасным и пугающим. Это было слишком величественно для больничной палаты. Слишком величественно для этого мира.

Перед её внутренним взором вспыхнули обрывки воспоминаний. Не его мира — её. Фиолетовое солнце, деревья, пронзающие небо. Звенящая тишина Серебряных Лесов, где даже воздух был наполнен магией. И боль. Та самая, сосущая боль тоски по дому, которую она давила в себе годами.
И теперь она с ужасом чувствовала ту же боль — но другую. Иную. Мощную и чужую. Исходящую от её собственного ребёнка. Его душа тосковала по другому месту. И она была единственным человеком на всей Земле, кто мог это понять — и не мог помочь.
Это сияние было чужим. Не таким, как тёплое, пульсирующее свечение растений её родного леса, что она помнила смутно, как забытый сон. Нет. Это было холодное, ясное, неумолимое сияние. Как свет далёкой голубой звезды, видимый сквозь разлом в ночном небе. Оно не согревало — оно приказывало. И в глубине души она с ужасом поняла, что мир, из которого пришла её душа, был не менее чужд этому младенцу, чем Земля...
Успокойся, — судорожно приказала она себе. — Это твой сын. Твоя кровь. Твоя плоть». Но другая часть её, древняя и дикая, вопила: «ЧУЖОЙ!». Материнский инстинкт боролся с инстинктом самосохранения изгнанницы, привыкшей скрываться. Она боялась прижать его к груди — а вдруг её собственная, чужая энергия сделает ему больно? А вдруг его энергия сожжёт её? Она застыла в параличе, смотря на это прекрасное, совершенное и абсолютно чужое личико.
Набравшись смелости, она наконец прижала его к груди. Его энергия вскрикнула от прикосновения к её энергии — две чужие песни в унисон не сложились, но и не вступили в борьбу. Они просто звучали рядом, дисгармонично и печально. Лина закрыла глаза.
Лина осталась одна в тихой, пропахшей антисептиком палате. Руки её, только что державшие сына, дрожали. Она сжала кулаки, стараясь унять дрожь, и знакомым движением стала массировать виски — старый ритуал, чтобы усмирить внутреннее зрение, всегда обострявшееся от сильных эмоций. Она зажмурилась, мысленно выстраивая ту самую стену, которой учили её в детстве: «Представь стеклянный купол. Неподвижный. Непробиваемый. Ничего не впускает и не выпускает». Стекло треснуло в ту же секунду, как её кожа коснулась его кожи. Её дар, взревел и рванул навстречу той, другой энергии, что исходила от сына.