Памяти звёзд

Интерлюдия

Филан очнулся, и первым, что обрушилось на его сознание, была тишина — густая, всепоглощающая, точно бездонное море, чьи мёртвые воды поглотили все звуки мира. Она не просто окружала его, а проникала внутрь, давила на виски, словно свинцовый саван, утомляя разум и тело до изнеможения. В этой звенящей пустоте, где даже эхо его собственного дыхания казалось чужим, он попытался шевельнуться. Каждое движение отзывалось острой болью — раскалённые волны прокатились по венам, как расплавленный металл, выжигающий путь через плоть и кости. Осознание этого ударило его сильнее, чем сама агония: он не должен был выжить.

Последнее, что осталось в памяти, — лавина драугров, несущихся, как чёрная буря; валькирия, чьё копьё сверкало в её руках, подобно молнии в грозовом небе; удар, пронзивший его насквозь, вырывая сознание в пучину тьмы.

Он потянулся к Истоку, но наткнулся на ледяную стену — непроницаемую, холодную, как бездна между мирами. Филан ощутил на запястьях и шее жёсткий, обжигающий жар — металлические кандалы впились в кожу, точно раскалённые когти. Мивра. Древний артефакт, рождённый в тёмных глубинах древности. Созданный, чтобы лишить Наследников Крови их силы. Без Истока он был почти ничем, лишь сосудом, истерзанным и уязвимым.

С усилием, словно поднимая гору, он приоткрыл глаза. Ресницы дрогнули, пропуская слабый, мутный свет. Стены из холодного металла, гладкие и бездушные, окружали его, отражая тусклые блики света; слабая вибрация двигателей, что гудела под полом, пульсировала в его костях.

— Очнулся, значит, — раздался голос из теней, низкий и язвительный.

Филан узнал этот голос. Ибито. В груди вспыхнул пожар — смесь разочарования, ярости и тоски. Когда-то этот голос звал его наставником, звучал с уважением, а теперь он стал ядом. Он попытался повернуть голову, чтобы встретиться взглядом с ним, но тело предало его, прикованное немощью, а каждый вдох резал рёбра.

— Ибито… — прохрипел он, голос его был шершавым, как песок пустыни, выжженный тысячелетиями безжалостного солнца. — Не думал, что ты оставишь меня в живых.

Из тёмного угла челнока выступила фигура, её очертания проступили в слабом мерцании приборов. Лицо Ибито тонуло в тенях, но Филан видел блеск его глаз — триумфальных, хищных, как у зверя, что загнал добычу в угол и теперь упивался её беспомощностью. Тонкая улыбка, кривая и острая, играла на его губах.

— Ты превзошёл все мои ожидания, наставник, — произнёс Ибито. — Я был уверен, ты будешь стоять до последнего вздоха, защищая наследие Александрии, как подобает кидомону — гордому и непреклонному. А ты выбрал бегство. Интересно, что скажут твои братья и сёстры, когда узнают, что их великий лидер бросил их ради спасения своей ученицы? — Он рассмеялся — коротко, злорадно. — Или когда поймут, что вы защищали на самом деле? Впрочем, я тебя не виню. Ты сразу понял, что Хранилище потеряно, и предпочёл спастись.

— Предатель! — прорычал Филан сквозь стиснутые зубы, вложив в слово всю силу, что ещё тлела в его груди.

Ибито шагнул ближе, его усмешка растянулась, обнажая зубы, острые и белые, как клыки хищника, готового вцепиться в горло жертвы. Тени играли на его лице, подчёркивая резкие черты, что когда-то казались Филану знакомыми, почти родными.

— Предатель? Это ты зовёшь меня предателем, Филан? — Он издевательски хмыкнул. — Я всегда был верен своей госпоже. Годы я выстраивал фундамент её триумфа, шаг за шагом, камень за камнем, и, как видишь, мои труды окупились. Я — воплощение преданности, её клинок и её воля. Жаль, Клио не увидит моего часа славы — момента, когда её учитель падёт, а её надежды обратятся в прах.

— Нет никакого часа славы! — Филан закашлялся. — Вам не найти…

— Память и Ключ? — перебил Ибито, его усмешка стала ещё ядовитее, пропитанная торжеством, что пьянило его, как редкое вино. — Ключ спрятан в старом крыле, в тайной комнате. А мемолибра Ахиллеса — в статуе Гектора. Иронично, не правда ли? — Он рассмеялся снова. — Я всё знаю, наставник.

Филан внутренне улыбнулся, несмотря на боль, что сжигала его изнутри. С усилием он изобразил страх на лице — убедительный, почти настоящий, — заставив морщины углубиться, а глаза затуманиться отчаянием. Он увидел, как глаза Ибито загорелись ещё ярче, упиваясь мнимой победой.

— Вы проиграли, наследники Париса! — провозгласил он с торжеством.

— Моя вина, что я не разглядел в тебе змею, — выдохнул Филан. — Думаешь, ты вписал себя в историю? Нет, Ибито. Ты лишь марионетка, танцующая на нитях Её воли. Она дёргает за них, а ты — слепец, не видящий уздечки рабского ошейника. Инструмент в её руках — вот кто ты. Что она тебе пообещала? Место у Врат Урука? Ты правда веришь, что она пустит тебя туда?

Филан видел, как гнев закипает в Ибито: его плечи напряглись, кулаки сжались до хруста костяшек, вены проступили под кожей, как реки ярости. Но он не ответил. Лишь развернулся, резко, как клинок, вынутый из ножен перед ударом, и вышел. Гул двигателей вновь заполнил пространство, низкий и монотонный, став единственным спутником Филана в этой металлической клетке.

***

Локи скользил по коридорам Хранилища, подобный призраку. Он растворился в тенях — его вечных спутниках, что обвивались вокруг него, как плащ, сотканный из живой тьмы. Он наблюдал, как драугры методично грузили ящики с добычей на грави-тележки. Между ящиками вышагивали валькирии, их крылья, опалённые битвами, слегка подрагивали от возбуждения, а взгляды, острые и жадные, скользили по трофейному оружию — клинкам и копьям, пистолетам и ружьям. Эти новые игрушки зажигали в их глазах восторг, чистый и почти детский, контрастирующий с их суровой природой. На одной из платформ громоздилась бочка мёдовухи, её тёмное дерево лоснилось от времени, и несколько воительниц уже пировали, поднимая кубки с янтарным напитком, что искрился в тусклом свете. Их смех, звонкий и дикий, как вой ветра в горах Асгарда, разносился эхом по каменным сводам, смешиваясь с победными тостами.