Памяти звёзд

Глава 23

Атта сидел на ржавой койке, привалившись спиной к сырой, холодной стене камеры. Его пальцы выбивали по колену ритм старой ахейской песни — той, что пели ветераны его отца, возвращаясь с успешных походов.

"Не бойся тьмы, сын мой,
В ней звёзды зажигаются.
Не бойся смерти, брат мой,
Она — лишь дверь в иные края…"

Сколько он тут просидел? Неделю? Две? Дни слились в серую пелену, и Атта коротал их, напевая песни и травя байки о своих подвигах. Сокамерники, измученные его голосом, уже умоляли стражей отправить их в карцер, лишь бы не слышать очередную историю.

— Опять за своё, стрелок? — прогундосил страж, его лицо мелькнуло в узком окошке решётки. Глаза, тусклые от бесконечных смен, скользнули по Атте с усталым равнодушием. — Не надоело?

— А что мне делать? — хмыкнул Атта, не открывая глаз. Его губы растянулись в ленивой, дерзкой ухмылке. — У вас тут скука, хоть вешайся.

— Хватит, Атта! — рявкнул хриплый голос из соседней камеры, полный раздражения. — От твоих песен башка лопается!

— Эй, это песни моей родины! — возмутился стрелок, приподнимаясь на койке и бросая взгляд в тёмный коридор. — Они душу греют!

— Мы знаем! — огрызнулся контрабандист из камеры напротив. — Ты каждый чёртов день нам это талдычишь!

Атта фыркнул, откинулся назад и продолжил напевать, тише, но с тем же упрямым задором. Страж покачал головой, пробормотал что-то про “чокнутого стрелка” и ушёл.

Но на следующее утро дверь камеры с лязгом распахнулась, и в проёме возник тёмный силуэт старшего надзирателя.

— Выходи, — бросил он, равнодушно. — Твой штраф оплачен.

Атта замер, его брови поползли вверх.

— Кто… кто заплатил? Я никого не просил…

— Забирай свои шмотки и проваливай, — отрезал надзиратель, отступая в сторону.

Атта медленно поднялся. Он бросил взгляд на сокамерников — кто-то проворчал «наконец-то», кто-то отвернулся, пряча зависть. Стрелок ухмыльнулся, подмигнул в темноту.

— Прощайте, невольники судьбы, — бросил он с насмешливой торжественностью. — Знаю, что вы будете скучать по моим песням! Спою вам напоследок!

— Проваливай! — хором закричали заключенные.

Свобода встретила его ослепительным солнцем согревающем Дианмуру. Атта зажмурился, прикрывая лицо ладонью, и жадно вдохнул воздух — пыльный, плохо очищенный, но всё же воздух свободы. У ворот тюрьмы, небрежно прислонившись к уиипу, стоял Лугбанд. Пастух скрестил руки, его добрые глаза, с лёгкой насмешкой, встретились с взглядом Атты.

— Ну что, друг мой, опять влип?

Когда уиип тронулся Атта спросил:

— Как ты узнал, где я?

Лугбанд усмехнулся, поворачивая руль и объезжая ругающихся, посреди дороги, прохожих.

— Гилл напросился в гости к Этлинде. Её родители были не против, а сам я пошёл на рынок, посмотреть цены на новых империаллуров. И тут на рынке молва — мол, какой-то храбрец голыми руками уложил двадцать наёмников в баре на Заливном. По описанию — вылитый ты.

— Сильный и красивый? — хмыкнул Атта.

— Старый и с похмелья, — рассмеялся Лугбанд.

Атта не удержался, улыбнулся, но тут же отвернулся к окну, глядя на утренний Гамеш.

— Много пришлось отдать? — спросил он, продолжая смотреть в окно.

Лугбанд почесал затылок, его лицо на миг стало серьёзнее.

— Ну, за мебель и посуду хозяин бара дал скидку — в обмен на пару ящиков моего лучшего спирта. А вот за побитых наёмников и охранников… Доктора нынче берут большую плату. А ты им сильно бока помял.

Атта вздохнул, его голос стал тише, почти виноватым.

— Тебе не стоило тратиться, Лугбанд. Твоя ферма и так еле дышит после чумы. Сколько империаллуров пришлось усыпить…

— И оставить тебя гнить за решёткой? — Лугбанд бросил на друга удивленный взгляд. — Не дождёшься.

— Ничего бы страшного не случилось, — буркнул Атта, скрестив руки. — Я же никого не убил…

— Судя по словам надзирателя, ещё пара твоих ахейских песен — и тебя бы придушили во сне, — хмыкнул Лугбанд. — А, что ты не поделил с наёмниками?

Атта фыркнул, его пальцы забарабанили по потёртой обивке сиденья.

— Три болвана напились и начали приставать к официантке. Распускали руки… ну, я и попросил их угомониться. Вежливо. По-ахейски.

— Вежливо? — Лугбанд вскинул бровь, не скрывая сарказма. — И как же это выглядело?