Панцирная сетка

Панцирная сетка

Мне пять лет. Лето. На улице тишина, а в комнате пахнет шерстью и чем-то сладким — то ли чаем, то ли бабушкиными пирожками.
Мы лежим с ней на кровати с панцирной сеткой. Она пружинит под нами, чуть поскрипывает, когда я верчусь. Бабушка рядом, поджала ноги, вяжет. Спицы мягко постукивают. Это платье для моей куклы. Самое красивое, потому что бабушка вяжет только с душой.
А ещё она рассказывает. О себе. Мы часто так с ней лежали, и она рассказывала что-нибудь интересное. Я с замиранием сердца слушала истории.
— У меня был голос, — говорит тихо, будто сама себе. — Лирическое сопрано.
И я замираю. Потому что, когда бабушка говорит о молодости, она становится другой. Глаза светятся.
Она пела в военном полковом оркестре. Муж Козьма — офицер. Форма, медные трубы, а между ними — она. Бабушка.
А однажды… Однажды они выступали в Москве. Большая сцена, тысячи глаз. И среди зрителей — сам Исаак Дунаевский.
Она пела «Чайку». Слова Василия Лебедева-Кумача, музыка — Юрия Милютина. И бабушкин голос плыл над залом:
«Чайка смело пролетела над седой волной,
Окунулась и вернулась, вьётся надо мной.
Ну-ка, чайка, отвечай-ка: друг ты или нет?
Ты возьми-ка, отнеси-ка милому привет».
Говорит, когда она замолчала, в зале стояла такая тишина, будто все разом забыли дышать.
А потом Дунаевский быстро взбежал на сцену. Подошёл к ней. И молча пожал руку.
Ни слова. Только рукопожатие.
Потому что слова были уже не нужны.
Она пела всегда. В молодости — дома, в кругу друзей. Потом, когда стала пожилой — дома, над плитой, над моей кроваткой. Песня не отпускала её. И она не отпускала песню. Всегда была молода душой.
А потом она заболела.
В тот вечер только что уехала скорая. Хлопнула дверь, двор затих. Мы остались вдвоём. Она лежала, бледная, чуть живая. И вдруг открыла глаза.
И запела. Тихо. Очень тихо. На последнем дыхании — не «Чайку», другую, последнюю. Танго:
— Утомлённое солнце нежно с морем прощалось…
Я не понимала тогда, что это — прощание.
А за неделю до того, как её не стало, она сказала маме:
— Когда будете прощаться со мной — включите полонез Огинского. «Прощание с Родиной».
Мы исполнили. Было много людей, и звучала эта музыка — тягучая, горькая, красивая до слёз.
С тех пор я ни разу не слушала полонез. Не могу.
Потому что для меня он — не прощание с родиной. Он — прощание с ней. С моей бабушкой, которая пела, пока сердце билось. Которая в пять лет научила меня: голос не умирает.
Мне пять лет. Мы лежим на кровати с панцирной сеткой. Она вяжет платье моей кукле.
А где-то там, над нами, всё ещё летит её «Чайка»...