Пандоры и Ящик

Глава 1

Славному отдал приказ он Гефесту, как можно скорее

Землю с водою смешать, человеческий голос и силу

Внутрь заложить и обличье прелестное девы прекрасной,

Схожее с вечной богиней, придать изваянью. Афине

Он приказал обучить ее ткать превосходные ткани,

А золотой Афродите — обвеять ей голову дивной

Прелестью, мучащей страстью, грызущею члены заботой.

Аргоубийце ж Гермесу, вожатаю, разум собачий

Внутрь ей вложить приказал и двуличную, лживую душу.

Гесиод «Труды и Дни».

Глава 1.

Нас выстроили парами. Торжественная часть подходила к концу, и мы стояли (спины выпрямили, животы втянули, головы склонили), боясь дышать, в полной тишине. Мы ждали, когда перед нами распахнутся двери храма. Из зала, где прощались с Идой, до нас доносилась речь Императрицы. «Смерть Пандоры — это трагедия,» — говорила она. Я заметила, что Кити, стоявшая рядом, не удержалась и вздрогнула. Императрица продолжала. Голос ее был наполнен незнакомой нам до сегодняшнего дня силой: с нами она говорила мягко и заискивающе, как с котятами.

«Я знала Иду. Три дня назад Пандоры потеряли одну из лучших. Я приняла решение допустить их в мир, чтобы они попрощались с сестрой».

Я задержала дыхание. Двери храма распахнулись. Собравшиеся ахнули в унисон. Они смотрели на нас, как на чудо. Для них мы и были им: девочки, рожденные и осиротевшие под алой звездой Пандоры, запертые до двадцати лет в Ящике, несущие в себе яд или спасение. Способные открыть сосуд, затерянный где-то в глубинах Остазии, и выпустить в мир все зло или все добро, какие заключили в нем Боги, покидая нас. Какая-то женщина вцепилась тощей рукой в пиджак своего мужа. По залу прокатилась волна взволнованного шепота. Я крепче сжала в пальцах ветвь Мирта, увенчанную цветком. Мы начали движение. Неслышно заскользили по полу, сосредоточенные и аккуратные, отражая друг друга, словно зеркала. Наши длинные черные юбки покачивались в такт шагов, пышные рукава блуз делали руки похожими на крылья. Кити запела. Мы отозвались. Гимн Прощания. Пронзительный, болезненно похожий на детский плач, он вознесся к высокому куполу Храма. Когда мы закончили и умолкли, замерев в глубоком поклоне у Иды, я услышала, как Император Михаил шепнул кому-то про нас — «лебедушки мои», и еле сдержала гордую улыбку.

Ида лежала на большом плоском камне, обтянутом белым полотном. Каждой из нас предстояло подойти к ней, чтобы прикоснуться в последний раз и подарить от себя цветок. Директриса позволила выбрать любой из богатой оранжереи Ящика. «Мне так жаль бедняжку,» — сказала она, утирая слезы, — «соберите для нее самый красивый букет».

Когда, наконец, подошла моя очередь, я сделала шаг вперед и склонилась над Идой. Она никогда прежде не выглядела такой красивой, такой правильной. Ида была очаровательна в своем саване, так спокойна и хрупка, укрытая легкой полупрозрачной вуалью, усыпанная цветами. Ей были к лицу наши дары. Я положила на грудь Иде ветвь Мирта. Мое послание было прочитано другими Пандорами так же легко, как я читала их. Нежные лепестки Вдовьих слез — мы плачем. Пышный пурпур Скабиозы — ты оставляешь нас в печали. Мирт, который я принесла для нее, означал тоску. Я шепнула — «буду скучать, Ида», поправила складку ее вуали, уронила слезинку. Тогда мой взгляд зацепился за что-то неуместное в нашем цветочном узоре. Как блик света на картине там, где его быть не должно, по левой кисти Иды вилась темно-зеленая змейка с маленькими розово-пурпурными цветочками. Чабрец Обыкновенный. На нашем языке чабрец — подозрение. Я бросила взгляд на сестер — они не могли его не заметить, но на их лицах не смогла прочитать ничего, кроме сдержанной скорби.

Прощание завершилось, и мы покинули храм в мрачной тишине. Вокруг сгущался туман. Барка, ожидавшая нас, тревожно поскрипывала. Немеда что-то нашептывала ей, плеск ее вод издавал какой-то бесплотный звук, бессодержательный и безэмоциональный. Такой, наверное, и ожидался от истинной Пандоры. Ничего вразумительного, просто приятный фон для чужих мыслей и разговоров.

— Ну же, девочки, скорей! —Дама звонко хлопнула в ладоши.

Меня всегда раздражало то, как она говорила с нами. В ее тоне улавливалось какое-то неясное сходство с интонацией, которую папа использовал, обращаясь к коровам. Он все поучал — «Ани, это тупые животные. Говори с ними громко и кратко. Не понимают — ударь. Если дашь слабину, они разбредутся, свалятся в какой-нибудь овраг, переломают шеи, и нам будет нечего есть. Поняла? Ты меня поняла?». Папа только и делал, что учил жизни, которой у меня никогда не будет.

Мы принялись взбираться на барку по шаткому импровизированному мостику из двух досок, наспех связанных веревкой. Шли по одной с разницей в десять секунд. Дама хмуро наблюдала за нами, скрестив руки. Неужели затеяла устроить взбучку в такой день? Я слегка поморщилась, представив эту сцену. «Девочки, на похоронах вашей сестры вы вели себя ужасающе! Ани, ты чуть не оступилась на мостике! Что скажешь в свое оправдание?». Ну, например, что Император мог бы выделить для нас свою барку, тогда бы мы не рисковали поскользнуться и упасть в ледяную реку. «Молчи и услышишь,» — процитировала я про себя Книгу Подзведных, чтобы оборвать поток дерзких мыслей, — «терпи — и воздастся тебе».