Папа есть, нужна Любовь

Глава 4

Проверяю зарядку, включен ли звук. Я выключала его сегодня, когда сидела на консультации у врача. Потом, конечно, включила, но вдруг.

Заряжен и со звуком.

А может быть, Боря ищет меня, от переживаний за меня не догадываясь позвонить. И я вглядываюсь в лица прохожих в надежде увидеть его.

Разговаривать не буду, отвернусь, закроюсь. Повредничаю как маленькая девочка. Потому что в данной ситуации муж не прав и исправлять ему! А я… подумаю, когда, в какой момент его прощать.

Даю ему еще десять минут на то, что он не может припарковать машину и нарезает круги вокруг парка в поиске места. А потом опять же ищет.

Нет его.

Слезы обиды душат.

Отворачиваю лицо от мимо проходящих людей, детей. Не хочу, чтобы видели меня зареванной, опустошенной.

Не понимаю, зачем Боря так со мной, с нами? Я не виновата, что не могу забеременеть. Может, виновата, конечно, но врачи это не подтверждают. Они вообще причину бесплодия не видят.

Я привыкла доверять людям, докторам тем более. Они говорят, что все получится, надо только выполнять их рекомендации. Я выполняю, но пока результат отрицательный.

Предплечья коснулся ветерок или перышко, пощекотал, погладил. Смахиваю, чувствую чьи–то пальчики. Отнимаю руки от лица полностью.

Маленькая девочка стоит напротив, в лицо мне заглядывает, бровки свои светлые хмурит по–взрослому, а глаза с длинными ресничками ясные, голубые, кристально–чистые. И круглые, открытые миру, как у всех детей в этом возрасте. Сколько ей – четыре, пять?

– Не надо плакать, – говорит четко.

Волосы у нее длинные, пшеничного цвета, собраны в конский хвост. Джинсовый костюмчик из штанишек и расстегнутой курточки, ярко–желтая маечка с забавным смайликом на животе. На ножках сандалики. К запястью привязан такой же желтый шарик. Со смешной рожицей.

– Я чуть–чуть, – шмыгаю носом и пытаюсь улыбнуться. – А ты с кем? Где твои родители? – ищу взглядом в толпе ее мать.

– Папа там, – машет назад, не глядя. – Не надо плакать, – повторяет, протягивает ручку, стирает с моей щеки слезы. Пальчики у нее маленькие, нежные, теплые. – Папа говолит, плакать надо, если сильно–сильно больно, а если с кем–то полугались, значит, у него было плохое настлоение, потому что он не с той ноги встал.

Мне сильно–сильно больно, а Боря действительно встал не с той ноги. Он вообще в последнее время плохо спит. А потом весь день раздраженный, рычит.

Любуюсь девочкой. Красивая, как ангелочек. Солнечные зайчики скачут по личику. Оно будто светится.

Непроизвольно начинаю улыбаться. Такая рассудительная малышка, очень серьезная.

Повезло же родителям с хорошенькой девочкой. А как вкусно она пахнет! Как сливочное мороженое! Где таких делают? Дайте две!

– Я больше не буду плакать, – обещаю, смахиваю с другой щеки остатки слез.

Девочка протягивает мне ручку, к которой привязан воздушный шар.

– Надо лазвязать.

– Уверена? – с сомнением поглядываю на веселый шарик.

– Да, – встряхивает волосами.

Берусь развязывать. Кое–как справляюсь с узелками.

– Все. Держи только крепко, а то улетит.

– Нет. Это тебе, – машет ладошками.

– Мне? – растерявшись, перебираю веревочку пальцами. – Почему? За что? А как же ты? Он же твой… Папа ругаться будет…

– Не будет. Это доблое дело, за доблые дела не лугают.

– Надо же… – растроганно хлопаю глазами.

– Его Петлюшей зовут.

– Петрушей? – уточняю. Кивает. – Здорово… Спасибо тебе. А я… – спохватываюсь, – я тоже тебе хочу сделать подарок. Подожди секунду.

Зажав ленточку от шарика, открываю сумочку, шарю в ней. Где же она, где? Ведь была.

Вот!

– Держи, это тебе. Подарок, – раскрываю ладошку.

– Ух ты–ы! – тянет восхищенно, округлив глаза. – Это мне? – улыбаясь ее неподдельному восторгу, моргаю. – Класивая… – несмело дотрагивается пальчиком.

Эту заколку я покупала себе сама. Два блестящих позолоченных листика влево, два вправо. Оба густо украшены розовыми стразами. Между ними волна из розового жемчуга. Увидела ее и влюбилась с первого взгляда, взяла не раздумывая. И сейчас от всего сердца дарю ее маленькой доброй девочке. На счастье.

– Она твоя. Хочешь, я тебе ее приколю?

– Хочу.

Подставляет мне голову и кажется, не дышит, пока я осторожно прикалываю заколку сбоку от резиночки.

– Класиво? – спрашивает довольная, крутя головой.

– Очень! Тебе идет. Как тебя зовут, солнышко?

– Тая.

– Тая, Таечка… Какое красивое имя. А меня…

– Тася! Таисия!

Над головой у меня как гром среди ясного неба прогремел встревоженный мужской голос.

– Я тебя потерял! Ты почему убежала? Я же просил не отходить далеко!

Мужчина бросил на лавку рядом со мной мороженое в упаковке, сам стремительно опустился на корточки перед дочкой. Сурово сдвинув к переносице брови, начал вертеть малышку в разные стороны, проверяя на целостность. Руки как крылья коршуна – укрывают, защищают дочь ото всех. Еще бы, при таких–то габаритах. А дочь дюймовочка.

Они похожи. Мимика один в один.

– Папочка, я делала доблое дело! – растопырив пальчики, с детской непосредственностью громко объясняет ему Тая.

– Это не повод убегать от меня! – выговаривает ей строго.

Вижу, еле сдерживает эмоции. Внутри его колотит.

– Не ругайте, пожалуйста, девочку, – заступаюсь за нее, – она…

Но меня не слушают и не слышат. Мужчина, бросив на меня короткий недобрый взгляд, подхватывает дочь на руки и быстрыми шагами удаляется. Очень скоро его высокая крепкая фигура теряется в толпе.

Нет, ну вообще уже! Как–то по–хамски. Ни здрассте вам, ни до свидания, ни спасибо, что за девочкой приглядела.

– Невоспитанный папаша, да, Петруша? – жалуюсь шарику. – И в кого только у него дочка.

Петруша улыбается мне широкой улыбкой, скачет и подмигивает.

Рядом лежит забытое мороженое.