Папа есть, нужна Любовь

Глава 17

Кормлю свекровь супом с ложки. Лицо у нее привычно недовольное. Негатив после больницы прет с удвоенной силой, особенно когда Бориса дома нет. При нем выражение лица у нее страдальческое.

Не обращаю внимания на ее недовольство, абстрагируюсь, мысленно выстраиваю зеркальную стену, чтобы не принимать на себя флюиды свекрови. Она теперь на меня влияния не имеет. Раньше я старалась быть хорошей женой и невесткой, теперь – без надобности.

– Невкусно? – спрашиваю не из участия, а чтобы разбить эту оглушающую тишину, которая разбавляется только чавканьем женщины.

– Нет, – проглотив, морщится.

Я даже рада, что ей не нравится.

– Скажу Борису, чтобы заказывал в ресторане.

Забираю поднос с почти полной тарелкой супа, нетронутым хлебом. Оставляю на тумбочке чай и печенье в вазочке.

Левая рука у свекрови почти не двигается, зато правая – вполне рабочая. При желании – и поест, и попьет. Но она вредничает и отказывается шевелиться вообще хоть как–то. Почти не разговаривает.

Оставляю поднос на кухне, возвращаюсь в комнату Аллы Васильевны. Здесь сильно пахнет лекарствами, от запаха мутит. Но нос быстро привыкает, если находиться тут больше минуты.

– Сейчас придет Валентина Петровна, присмотрит за вами. Мне нужно съездить в салон.

Свекровь мычит и трясет головой – не хочет оставаться с сиделкой, нанять которую заставила Бориса я.

А я не хочу оставаться с ней. И вообще в этой квартире.

Я не подписывалась сидеть лично!

Я вообще жду развода!

Я просила развести нас немедленно. Нам дали месяц на примирение. Борис настоял на трех. Раздел имущества – только через суд – тоже по настоянию Миронова. Он вообще против развода. Твердит, что любит.

От большой любви грозит оставить ни с чем, даже без салона, ага.

Но я же понимала, что просто не будет.

Вика говорит, мне нужен адвокат, но к кому бы я ни обращалась, как только они слышат фамилию, отказываются даже консультировать.

Хорек недоделанный! Везде подсуетился.

Как муж и жена мы больше не живем. Ничего общего у нас, кроме нажитого в браке имущества, нет.

Карточка больше не пополняется. Я, если требуется, трачу выручку с салона. Это Борис таким образом хочет показать, что без него я не проживу, ждет, когда начну просить. Уверен, что я привыкла к хорошей жизни, а без мужа – пропаду.

Я с ним пропадаю, а не без него!

А еще оказалось, что все имущество записано на его мать. Даже салон. Борис сказал, это чтобы налогов меньше платить. Но я ему не верю. И корю себя за то, что не проверила документы раньше. Кто ж знал, что бывший любимый так подставит.

Мне пришлось идти на компромисс с Мироновым. Я живу в нашей квартире, присматриваю за его матерью, веду хозяйство. А как только ей станет лучше – он даст мне развод и переоформит салон на меня.

Месяц уже прошел, осталось еще немного.

Раньше Борис с утра до поздней ночи пропадал на работе. Дела были чуть ли не государственной важности.

Теперь–то я знаю, какие у него были дела! Но меня это больше не трогает. Внутри меня – выжженая пустыня. Чувств к мужу кроме брезгливости нет.

Мы почти не разговариваем. По крайней мере я. Не хочу общаться с мужем. Тошнит каждый раз, когда Борис перед глазами маячит. Он же пытается помириться – признания, цветы, подарки, приглашения в рестораны. С моей стороны полный игнор. Он бы и на море путевки взял, но мать больна. Нельзя оставить.

Мать или любовницу? – подмывает съязвить. Только зачем мне знать ответ?

Алла Васильевна в одной поре. Не хуже, не лучше. И я в тупике, но надеюсь, что салон рано или поздно будет моим. Борис обещал.

Теперь вдруг у него много свободного времени. На работу ездит по необходимости. К моему сожалению.

Если мне нужно куда–то отлучиться – подрывается ехать со мной. И мне проще отказаться от своих планов, чем сидеть с ним в одной машине.

Стараюсь делать дела, когда мужа дома нет. Сбегаю при первой же возможности. Чаще всего – на работу. И возвращаться домой не хочу, но приходится. Потому что я экономлю и готовлю себе финансовую подушку безопасности. Втихаря от Миронова.

В салоне, среди цветов, я отдыхаю от мужа, свекрови и дома. В компании Вики, с которой мы сдружились. Все силы вкладываю в свою «Камелию». Она – моя отрада.

Сейчас собираюсь туда.

Рядом с чаем и печеньем кладу пульт от телевизора. Захочет – включит.

Как раз звенит дверной звонок.

– А вот и Валентина Петровна. Все, я ушла. Когда буду – не знаю.

Все равно свекровь не разговаривает, поэтому не церемонюсь.

Я вообще стала жесткой, наглой, уверенной. Даже самоуверенной. Дерзкой.

Больше не заглядываю в рот мужу. Не боготворю его.

Его это задевает. Он бесится, но ничего сделать не может. Я не могу простить, забыть, полюбить заново.

Впускаю сиделку, даю кое–какие наставления. Женщина и без меня все знает и умеет. Прощаюсь с ней, беру ключи, сумочку, спускаюсь во двор.

– Любаша, ты, что ли? – окликает меня женский голос.

Оглядываюсь.

– Баба Катя? – узнаю в пожилой женщине отцовскую соседку. Ковыляет, переваливаясь с боку на бок, ко мне. В руке тощая цветастая котомка. – Вы какими судьбами здесь?

– Внук тут квартиру снял, приезжала с ревизией, – поясняет с одышкой. – А тебя сразу и не узнать, – осматривает с ног до головы. – Похорошела как, – одобрительно. – Красавица. Живешь тут?

– Живу.

– Муж, детишки есть?

– Детишек нет, – отвечаю односложно. Не хочу посвящать постороннего человека в свою жизнь.

– У отца–то давно была?

– Давно… Мы созваниваемся.

Иногда. На праздники.

– А–а, так и тебя с его жинкой мир не берет? Ох и вредная баба, – старушка недовольно трясет головой. – Давеча сцепились с ней. Старшой ее мне всю дверь краской измазюкал. Это, говорит, баба Катя, как его… графин, графит...

– Граффити.

– Вот–вот. Оно. Стирать наотрез отказался, поганец. А дверь–то у меня новая, металлическая. И такой срам теперь. Ох, как мы с матерью его разругались. Весь дом слышал, участковый даже приходил.