Папа поневоле

Глава 16

Я подъезжаю к дому Стаса с легкой тяжестью в груди. Его звонок был странным, отрывистый голос, почти деловой.
— Лада заболела. В садик не ходит. Приезжай, если сможешь.
Ни подробностей, ни эмоций. Как будто речь не о ребёнке, а о сбое в расписании.

Теперь я стою перед его дверью, сжимая ремешок сумки, и чувствую себя так, будто сейчас шагну в неизвестность.

Дверь открывается. На пороге, Лада. В пижаме с единорогами, с растрепанными волосами и… с красными пятнышками на лице.

Мне достаточно одного взгляда.
— Понятно, ветрянка, — выдыхаю я.

Она сияет, будто это вовсе не болезнь.
— Вика! — кричит и обнимает меня за талию. — Я лада, что ты плишла!

Улыбка прорывается сквозь растерянность. Как бы я ни старалась держать дистанцию, с ней это не работает.

Стас где-то в гостиной. Я слышу его голос. Ровный, сухой, отдающий металлическим оттенком уверенности. Он говорит по телефону, параллельно щелкая по клавиатуре. Это про него. Про человека, который никогда не теряет контроль. Даже если его дом — это эпицентр ветряночного карантина.

А Лада, довольная и безмятежная, начинает ковырять ноготком один из пузырьков на щеке. Я вздрагиваю.
— Стоп, — сажусь перед ней на корточки. — Так нельзя. Будет болеть и шрам останется.

— Щекотно, — смеётся она, глядя на меня сверху вниз.

Я снимаю куртку, разуваюсь и иду мыть руки. Вода ледяная, и на секунду возвращает меня в реальность. Это будто все уже было со мной.

Когда возвращаюсь в гостиную, она уже ждёт.
— А ты останешься у нас на ночь? — спрашивает Лада, как будто это решенный вопрос.
— Я… — теряюсь от ее прямолинейности. — Нет, я не планировала…
— А пижаму, почему не плинесла? — искренне удивляется она. — У нас мультики можно смотлеть до десяти.

Детская прямота застает врасплох. Я не знаю, как объяснить ребёнку, что не собиралась оставаться здесь, в доме, от которого до сих пор веет чем-то чужим.

Стас заканчивает разговор. Он появляется в дверях спальни, где Лада уже усадила меня на пол, а сама восседает у меня на коленях, как маленькая королева.

Он, как всегда, собран. Сдержан. Рубашка идеально выглажена, ни складки, ни сбившейся пуговицы. В руках телефон, в глазах легкая усталость, но лицо осталось непроницаемым.

— Ну вот, — говорит он спокойно. — Я не успел отойти, а вы уже тут расположились.

Я не могу понять по его голосу, он рад? Серьезно? Рад моему присутствию!

— Она меня не отпустила, — тихо отвечаю я, чуть улыбаясь.

Он садится на край кровати и почти будничным тоном сообщает.
— В садике Ладу не ждут раньше чем через три недели. Карантин. У них всю группу закрыли.

Три недели. Я машинально повторяю это про себя.

— У меня сейчас жёсткий график, — он продолжает. — Сделка, встречи, возможно, перелёты. Я не могу брать её с собой.

Его голос сухой, отстраненный, но не равнодушный. Просто… он так устроен. Держать себя в рамках.

Я фыркаю не удержавшись:
— Ты же не приучен сидеть с детьми.

Он бросает на меня короткий взгляд. Острый, словно нож.
— Нет, — отвечает честно. — Не приучен.

Он не оправдывается. Никогда не оправдывается. Просто констатирует факт.

И тогда он произносит то, чего я боялась услышать. Все его слова, вели в эту опасную сторону.
— Вика, посиди с ней. Пока я не найду новую няню.

Всё внутри напрягается от его слов. Я вспоминаю прошлый его опыт с няней. И к каким последствиям он привел.

— Стас… — я осторожно начинаю говорить. — Я не уверена, что это хорошая идея.

Он молчит, но его взгляд говорит громче слов “я знаю, что ты всё равно согласишься”.

А я вспоминаю о другом — о пустой банковской карте. О кредите, уведомлениях, страхе не дотянуть до следующего месяца. Ведь меня уволили, даже не дав шанса.

И ровно в этот момент телефон дребезжит в кармане. СМС от банка: «Напоминаем о необходимости погашения задолженности по кредиту».

Внутри всё проваливается в бездну. Моя черная полоса затянулась, превращая мою жизнь в бесконечный компромисс.

— Хорошая оплата, — говорит он спокойно. — Да и Лада тебя любит. А я смогу работать. Тебе я доверяю.

Он не торопит. Он просто ставит всё на места. Чётко, как цифры в отчёте.
Я смотрю на Ладу. Она смотрит на меня в ответ. С этим светом в глазах, с которым невозможно спорить.

— Ладно, — шепчу я. — Пока не найдёшь няню. – Зачем-то уточняю.

Он коротко кивает. Ни улыбки, ни облегчения, просто зафиксировал решение. Через десять минут его уже нет в доме.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь с Ладой в тихом, почти стерильном пространстве. Она сразу берёт меня за руку и тащит показывать свои рисунки.

Я слушаю её болтовню, параллельно заказываю доставку лекарств, еды, фруктов и книжки, пазлы для Лады. Пытаюсь организовать этот день, как будто он мой, собственный. Но внутри есть тонкая, натянутая пружина, я ощущаю его присутствие даже в его отсутствие.

Вечером Лада становится вялой. Щёки горят, дыхание тяжёлое. Термометр показывает тридцать восемь и три. Я укладываю ее в постель, протираю лоб полотенцем, смоченным водой, включаю ночник с мягким светом.

Она шепчет сквозь сон:
— Вика… не уходи, ладно?

Я глажу её по волосам.
— Не уйду. – Я даю обещание, которое обязательно выполню.

Стас возвращается ближе к полуночи. Я слышу, как хлопает дверь, как он снимает обувь, как звучат его шаги по ламинату. Тяжелые, ровные. Уставшие.

Он заходит в комнату Лады. Я вижу, как его взгляд задерживается на дочери, как плечи едва заметно опускаются, будто только сейчас он по-настоящему выдыхает.

— Как она? — спрашивает негромко.

— Температура держится, — отвечаю я. — Но не критично.

Он кивает. Стоит у кровати чуть дольше, чем ожидалось. Это его «чуть дольше» странным образом трогает. В нём есть что-то… почти нежное. Сдержанное, но настоящее.