Папа поневоле

Глава 17

Стас

Просыпаюсь от запаха кофе и чего-то… тёплого. Спросонья сразу не могу разобраться что это так пахнет. Жареный хлеб, может быть? Или яичница? Несколько секунд я не понимаю даже откуда этот запах. Сон словно крепко держит за плечи, не могу понять то ли снится мне, то ли в реале все. Комната полутёмная, утро лениво пробивается сквозь плотные шторы.
Пахнет домом. Настоящим, живым. Так не пахло здесь давно. Кому бы мне готовить завтраки?

Я приподнимаюсь, сажусь на край кровати. Тру лицо, пытаясь окончательно проснуться Вчера был адский день. Рабочие звонки чуть ли не до полуночи, потом Вика с Ладой… Она осталась, я сам попросил. И теперь на моей кухне слышны звуки и доносятся запахи словно из какой-то параллельной реальности.

Хмыкаю, как я мог забыть, что Вика здесь. Первые секунды после пробуждения кажутся такими естественными. Будто так и должно быть. Будто это мой обычный утренний ритуал: малышка играет в детской, родная женщина готовит завтрак, а я сейчас встану, пойду обниму обеих.
Смешная мысль. Абсурдная.

Я встаю, открываю дверь. На кухне светло, штор здесь нет, и солнце ложится на пол золотыми полосами.
Вика стоит у плиты.
В моей футболке.

Большой, чуть сползающей с плеч. Она ей длинная и достает чуть ли не до колен. Тонкая ткань почти не скрывает линий тела.

Волосы собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, чуть уставшее, но живое. Она переворачивает блин, и я почему-то ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы он подгорел. Чтоб она чертыхнулась. Или засмеялась. Или смутилась. Просто почему-то нравится наблюдать за ней.

– Доброе утро, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Но голос садится, и выходит словно не моим.

Она оборачивается, улыбается как-то просто, по-домашнему:
– Доброе! Лада попросила блины, – Вика пожимает плечами, смотрит на меня словно извиняется за самоуправство на моей кухне.

– Я так и понял. — Сажусь за стол, обхватываю обеими ладонями кружку кофе, которую она ставит передо мной.
Почти сразу же врывается Лада. Я замечаю, что она вся в этой жуткой сыпи, разукрашенная пятнышками, но глаза ясные и веселые
– Пап, смотли! – показывает рисунок эта юная художница, – Это я, а вот это Вика, а вот ты. Мы едим блины.

Я смотрю на бумагу. Три человечка, один повыше, два поменьше. Простые линии примерно как палка-палка-огуречик и круги. Круг побольше – это, судя по всему, солнце, и круги в руках – вероятно, блины. Но почему-то в груди теплеет.
– Красиво, – говорю. – Прямо как сейчас.

Она расцветает улыбкой, довольная. Вика ставит на стол тарелку с блинами. Интересуется:

– А сметана у тебя есть? Или варенье к блинам?

И всё это выглядит неправдоподобно… уютно.
Я не помню, когда в этом доме было утро с запахом еды и смехом. С Мариной – точно не так.

Марина если и оставалась ночевать, то вставала поздно, впритык, чтобы собраться на работу.

Её «завтрак» – это ванильный латте на вынос. Ну и может быть круассан. Точно никаких блинов со сметаной.

Вика повторяет вопрос про наличие у меня добавок к блинам. Морщу лоб, понятия не имею, что вчера привезла доставка. Или позавчера.

Но сметана находится. Вика ее находит сама. Ставит на стол.

Садится напротив. Тонкие запястья, взгляд мягкий. И всё во мне тихо смещается.
Я не должен на неё смотреть так. Это неправильно. Она просто няня. Просто человек, который помог.
Но эта «просто» подозрительно перестает быть просто.

Лада болтает без остановки:
– Вика сказала, если я буду много пить воды, класные пятнышки уйдут! А потом можно будет идти в садик.

Поднимаю глаза на Вику, она кивает. И я соглашаюсь:
– так и есть, – говорю. – Но пока ты дома.

Она тянется за блинчиком, Вика помогает, подаёт салфетку, гладит дочь по голове. Движения спокойные, уверенные, нежные.
И снова ловлю это чувство, словно дежавю. Незнакомое, но словно это уже было со мной.
Будто всё на своих местах. Будто именно так должно быть.

Я отворачиваюсь, делаю глоток кофе. Горячо. Горчит. Возвращает на землю.
Только не успеваю больше ни что-то сказать, ни даже подумать, потому что Вика вздрагивает и Лада тоже. От резкой и настойчивой трели звонка.

Шестым чувством понимаю, что уже знаю, кто так трезвонит. Марина.

Я подхожу к двери, открываю. Она на пороге как всегда идеально собранная. Волосы гладкие, пальто сидит безукоризненно.

– Привет, дорогой! Решила заглянуть. Поняла, что может быть была не права, и слишком резка с тобой….

Я не успеваю ответить. Она проходит в квартиру.

И почти сразу замирает на пороге кухни. Можно и не следить за ней взглядом, и так понятно, что она видит.
Вику. В моей футболке. Босиком. С наспех собранными волосами и кружкой кофе в руке.

Тишина режет уши.
Секунда.
Вторая.

– Ах вот оно как, – произносит Марина тихо, но почему-то кажется, что угрожающе. – Пока я волнуюсь, пока думаю, как вам помочь, у вас тут идиллия, милое утро для двоих.

Факт наличия ребенка она игнорирует, видит только то, что хочет видеть.

– Марин… – начинаю я, но она перебивает:

– Не утруждай себя объяснениями. – Она смеётся коротко и зло. – Мне всё предельно ясно без слов.
Она переводит взгляд на Вику.
– Молодец. Быстро сориентировалась. Только вот футболку можно было выбрать другую. Эту я Стасу подарила!

Вика бледнеет.
– Марина, вы неправильно поняли. Я осталась, потому что у Лады поднялась температура, и Стас...
– Конечно, конечно, – отмахивается та, не желаю слушать, передразнивает – “Он просто попросил остаться”. А вы просто согласились.

Я чувствую, как во мне поднимается раздражение. Но Марина и не думает замолкать, ядовито цедит:
– Забавно. А вчера ты говорил, что скучаешь. Что я тебе нужна.

Я молчу. Потому что это правда. Но сейчас звучит, как ложь.