Папа поневоле

Глава 18

Стас

Если я думал, что на этом все закончилось, то я очень сильно в этом ошибался. Уже через пару минут в дверь снова постучались. Замечаю как плечи Вики напряглись, она на секунду зависла с тарелкой в руках. Лада не услышала, потому что все ее внимание было переключено на мультики.

Честно, я уже ничего ничего хорошего не жду.

Но когда открыв дверь, вижу Марину, возникает чувство, будто попал во временную петлю. Сейчас начнется все сначало?

– Я думала…я думала…– она жадно хватает воздух ртом, будто только сейчас вынырнула из глубин. – Ты просто меня никогда не любил! Да!? Тебе плевать, что я ушла, ты даже не пошел за мной…

В голове начинает тикать. Как будто часовой механизм от бомбы находится прямо у меня внутри черепной коробки.

Надо быстро сориентироваться в этой дикой ситуации.

Я хватаю Марину за руку и практически тащу в спальню. Дверь захлопывается за нами с глухим стуком, и я прислоняюсь к ней спиной, словно пытаюсь физически отгородить наш скандал от остальной квартиры. От Вики. От Лады.

— Ты что творишь? — шиплю я, стараясь держать голос ровным, но слышу, как он дрожит от едва сдерживаемой ярости.

Марина стоит посреди комнаты, скрестив руки на груди. Ее лицо искажено от злости и глаза опасно блестят.

— Что я творю? — она усмехается, и в этом звуке столько яда, что у меня скручивает живот. — Может, это ты мне объяснишь, что творишь? Привел в дом эту... эту девку!

— Марина, прекрати...

— Не прерывай меня! — она делает шаг вперед, и я вижу, как напрягаются ее плечи. — Как все удобно получилось, правда? И няня для твоего ребенка, и домработница, которая все приберет, постирает, приготовит. А по вечерам, когда ты один... — она запинается, и я вижу, как что-то темное проскальзывает в ее взгляде. — По вечерам она и тебя развлечет, да?

Кровь стучит в висках. Я сжимаю кулаки так сильно, что костяшки пальцев хрустят.

— Ты вообще слышишь, что говоришь?

— Слышу! — ее голос становится громче, звенит в закрытом пространстве комнаты. — Отлично слышу! И вижу тоже! Как она на тебя смотрит, как улыбается! Как ты с ней разговариваешь!

— Я с ней разговариваю, как работодатель с наемным работником! — рычу я, отрываясь от двери. — Господи, Марина, ты хоть понимаешь...

— Понимаю! — она почти кричит теперь, и я в ужасе оглядываюсь на дверь. Неужели они слышат? Вика? Лада? — Прекрасно понимаю! Тебе нужна была послушная дурочка, которая будет здесь жить, за твоим ребенком смотреть, и еще тебе в постель!

Что-то внутри меня обрывается. Тонкая нить выдержки, которую я держал из последних сил все эти три недели, с треском лопается.

— Замолчи, — говорю я тихо, но так, что Марина замирает. — Замолчи немедленно.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот, но я уже не могу остановиться. Все слова, которые копились во мне, прорываются наружу, будто прорвала плотину.

— Ты сама сказала, что на это не подписывалась, — выплевываю я. — Что возиться с чужим ребенком ты не собираешься. Помнишь? Помнишь, как ты это говорила, глядя мне в глаза?

Она отступает на шаг.

— Стас...

— А мне что делать было? — я чувствую, как руки трясутся, и я засовываю их в карманы спортивных штанов. — Я тоже не подписывался! Не подписывался узнать в тридцать пять, что у меня есть четырехлетняя дочь! Что ее мать укатила по делам, а теперь даже на звонки не отвечает, и теперь она моя ответственность! Думаешь, я к этому готов был?

Марина молчит, но в ее глазах что-то меняется.

— В жизни так бывает, что все идет не по плану, — продолжаю я, и голос дает предательскую трещину. — Я стараюсь, чтобы меня с работы не поперли. Стараюсь, чтобы Лада была в безопасности, в комфорте, чтобы она не чувствовала себя ненужной и брошенной. Я рву жилы, чтобы везде успеть, все сделать правильно, и не облажаться...

Я запинаюсь, проглатываю комок в горле. Трясу головой.

— А ты? Твои претензии? — я почти смеюсь, но это смех без веселья. — Они больше похожи на капризы маленького ребенка. Даже Лада, в четыре года, ведет себя более благоразумно и рассудительно, чем ты сейчас.

Тишина повисает между нами, тяжелая и острая, будто нож. Я вижу, как Марина бледнеет, как ее губы дрожат. Я вижу, как мои слова впиваются в нее, больно, глубоко, даже жестоко. Но иоя правда такова. И я с ней живу.

Что-то в ее лице меняется. Страх? Осознание? Я не знаю. Но она замирает, и я вижу, как по ее щеке скатывается одинокая слеза.

— Стас, — шепчет она, и в ее голосе больше нет злости. Только что-то пустое, испуганное.

Будто кто-то переключил тумблеры внутри нее.

Она делает шаг ко мне. Еще один. Руки медленно поднимаются и ложатся мне на грудь, осторожно, словно она боится, что я оттолкну ее.

Я тяжело дышу. Воздух обжигает легкие. Злость все еще пульсирует в венах, горячая и едкая, словно кислота. Я не двигаюсь, стою как статуя, чувствуя тепло ее ладоней через ткань футболки.

— Стас, — повторяет она, и ее голос... он другой. Мягкий, как мурлыканье кошки. Нежный. Почти покорный. — Прости. Прости меня, пожалуйста.

Я смотрю в ее лицо. В ее глаза, полные слез. Она поднимается на цыпочки, расстояние между нами сокращается.

— Я сама возьму на себя заботу о тебе, — шепчет она, и ее дыхание касается моих губ. — О тебе и о ребенке. Я справлюсь. В конце концов, я же женщина. Я должна уметь это делать.

Ее руки скользят мне на шею. Пальцы зарываются в волосы на затылке. Она прижимается ближе, и я чувствую, как ее тело дрожит.

— Я буду стараться, — продолжает она тем же мягким, обволакивающим голосом. — Буду лучше. Я помогу тебе. Нам не нужна эта Вика. Мы справимся сами, правда?

Что-то холодное скользит по моему позвоночнику.

Она ждет, что я расслаблюсь. Обниму ее. Прижму к себе и скажу, что все в порядке, что мы справимся.

Но я стою неподвижно.

Потому что я вижу. Вижу, как легко ей далось это превращение из фурии в покорную, нежную женщину. Вижу расчет в ее влажных глазах. Манипуляцию в каждом слове.