Парадокс исключений, или Горячая маска Vendettы

Глава 1. Предложение, от которого невозможно отказаться

Я закрыла «Триумфальную арку» и ещё несколько секунд держала книгу в руках, словно не решаясь вернуться в реальность. С Ремарком всегда так: после него нужно время, чтобы снова научиться дышать ровно. Не потому что тяжело — потому что слишком многое отзывается внутри, и тишина после последней страницы становится почти осязаемой, густой, как этот сентябрьский воздух.

Немецкая проза действует на меня именно так. Сдержанно, без лишних эффектов, но глубоко. Она не старается понравиться — она просто говорит правду. И этой правды оказывается достаточно.

Классическая литература давно стала для меня не столько увлечением, сколько способом существования. Привычкой, необходимостью, дыханием. Способом думать, чувствовать, наводить порядок в голове, когда окружающий мир начинает напоминать плохо отрепетированный спектакль.

Я сидела на своей любимой лавочке в Александровском саду. Сюда я приходила часто — в любое время года, но особенно осенью. В этом было что-то терапевтическое: наблюдать, как город сбрасывает листву вместе с суетой, как замедляется ритм, как воздух становится прозрачнее и холоднее. В этот день было прохладно, влажно, пахло мокрой листвой, землёй и ещё чем-то неуловимым, чем пахнет только начало осени — тоской по уходящему теплу и тихой радостью от наступающего покоя.

Люди проходили мимо. Кто-то торопился, нервно поглядывая на часы. Кто-то говорил по телефону, размахивая свободной рукой. Кто-то просто брёл без цели, пинал листья и улыбался своим мыслям. Листья медленно осыпались с деревьев, ложились на дорожки, на скамейки, на чьи-то плечи — и никто их не стряхивал, словно все вокруг заключили с осенью негласное перемирие. Осень не торопилась и не суетилась. И это мне в ней всегда нравилось больше всего.

Я смотрела перед собой и думала о прочитанном. О героях, которые ищут себя в развалинах войны. О любви, которая сильнее смерти, но слабее обстоятельств. О том, как странно устроена жизнь: сколько в ней случайностей, потерь, несбывшихся надежд. Такие мысли приходят сами, без приглашения, особенно когда вокруг становится тише.

Эта тишина продлилась недолго.

Рядом остановилась компания девчонок — шумных, оживлённых, говорящих одновременно и громко, будто каждая боялась, что её не услышат. В них было столько жизни, что на миг мне показалось, будто я смотрю телевизор со включённым на полную громкость звуком.

— Ух ты, новая Донцова! — радостно воскликнула одна, поднимая над головой яркую книгу с броской обложкой. На ней красовалась женщина в вечернем платье и с пистолетом в руке. Очень жизненно, ничего не скажешь.

Я невольно обернулась.

— А у меня ещё и автограф есть! — похвасталась другая и прижала томик к груди так бережно, словно это было не чтиво в мягкой обложке, а прижизненное издание Пушкина. — Говорят, он приносит удачу.

— Машка, тебе и так всегда везёт, — засмеялась третья. — Хорошо тебе, на презентацию попала. Я тоже хотела, но билеты разобрали за два дня.

— Ничего, Алина, и у нас всё впереди, — уверенно ответила первая. — Главное — верить в себя и читать правильные книги. Они настраивают на нужную волну.

Я едва сдержала улыбку. Правильные книги... Интересно, что бы сказал Ремарк, узнав, что теперь «правильные книги» — это те, которые настраивают на волну удачи?

Девчонки прошли мимо, продолжая что-то обсуждать, смеяться, перебивать друг друга. В их голосах было столько лёгкости и уверенности, что на мгновение я даже позавидовала — не им, конечно, а этому ощущению простоты, с которым они смотрели на мир. Для них всё было ясно: есть правильные книги, есть неправильные. Есть удача, которую можно поймать за хвост, если достаточно громко хлопнуть в ладоши и попросить автограф. Есть чёткие ориентиры и понятные цели.

У меня таких ориентиров не было. Чем старше я становилась, тем меньше оставалось простых ответов.

Я снова перевела взгляд на книгу у себя на коленях и неожиданно почувствовала лёгкое смущение. Донцова… Почему бы и нет? Читать ведь действительно полезно — это лучше, чем не читать вовсе. Но мне всегда казалось, что книги должны делать с человеком что-то большее: заставлять задумываться, сомневаться, возвращаться к прочитанному мысленно снова и снова. Ремарк, Олдингтон, Бальзак — они не развлекают, они ведут разговор. Иногда неприятный, иногда болезненный, но честный.

— Барышня, вы книгу потеряете, если будете так глубоко думать, — раздался вдруг скрипучий старческий голос.

Я подняла глаза. Рядом со скамейкой стоял дед в клетчатой кепке и с мятой газетой под мышкой. Он смотрел на меня с любопытством, чуть прищурившись.

— Я не потеряю, — улыбнулась я. — Спасибо за беспокойство.

— Ну-ну, — хмыкнул он и побрёл дальше, шаркая подошвами по мокрым листьям.

Я вздохнула и чуть плотнее закуталась в пальто. Оно было тёплым, шерстяным, с большими пуговицами, похожими на каштаны — я купила его в прошлом году в маленьком магазинчике на Арбате и ни разу не пожалела. В такие дни, как сегодня, оно спасало почти так же надёжно, как хорошая книга.

Тогда я ещё не знала, что совсем скоро мне придётся столкнуться с историей, рядом с которой любые литературные споры о «лёгком» и «серьёзном» чтении покажутся не такими уж важными. Что моя размеренная, предсказуемая жизнь, которую я так старательно выстраивала годами, рухнет в одно мгновение, как карточный домик от неосторожного движения.

Но в тот момент я просто сидела на лавочке в Александровском саду, держала в руках книгу и была совершенно уверена, что моя жизнь течёт спокойно, предсказуемо и вполне под моим контролем.

Как же я ошибалась....

***

Простите, я совсем увлеклась и даже не представилась. Это у меня профессиональное — вместо того чтобы сразу перейти к делу, начать издалека, с предыстории, с настроения, с атмосферы. Мои ученики на уроках мировой художественной культуры частенько закатывают глаза: «Глафира Александровна, можно покороче?» Нельзя, дорогие мои. В искусстве, как и в жизни, важны детали.