Паралиzованные

***

Спокойствие… Как давно я не испытывала это чувство. Поняла только теперь, что все эти долбанные полстолетия, прошедшие с момента моих «изменений», ощущала непрестанное чувство гигантского давления и внутреннего напряжения. Я должна была постоянно находится в состоянии боевой готовности, отражать любое нападение, прятаться и сдерживать себя. Все чувства были стерты из памяти, из эмоций остались только отрицательные – их я могла и привыкла использовать, они помогали сосредоточиться на боевой задаче. К этому добавлялось неприятие собственной сущности, хотя на «изменения» я пошла добровольно-принудительно: знала, на что иду, но, в то же время, выбора особо не было, иначе – смерть, а жить так хотелось. Только потом поняла, что новая «жизнь» уже не та, что прежде…

Кин – исключение из всех правил во Вселенной. С ним я впервые ощутила свою значимость – он принял меня такой, какая я есть. Причина этого мне до сих пор не ясна, а версия, что я ему действительно «нравлюсь», нуждается во всестороннем рассмотрении, потому, как звучит слишком неправдоподобно. В то же время у нас теперь есть наша «маленькая тайна» – это должно послужить шатким буфером доверия друг другу. И все же Кин помог выбраться из черной дыры всего дерьма, которое пришлось повидать за эти десятилетия. И мои чувства, оживая, робкими потугами стали возобновлять свою прежнюю деятельность, двигаясь пока шатко, неуверенно – как парализованный пациент, вновь обретший способность ходить, делает первые шаги неуклюже и ломано…

Из своего отсека я вышла только на следующее утро, сообщив своим заместителям по инфодрону о неважном самочувствии. Тот факт, что капитан Зевса покинул мой отсек немногим раньше меня, надеюсь, остался незамеченным (алиби Кин смастерил надежное, а датчики движения и камер подчистил). Проведя без сна больше суток, нам все равно было мало нас друг для друга. Наши усиленные тела могли неделями функционировать без подзарядки и ущерба для здоровья. И мы, без сомнения, обязательно воспользовались бы этой возможностью в полной мере, если бы были одни на корабле.

По молчаливому согласию мы не стали вдаваться в подробности наших «модернизаций» и обстоятельств, этому способствующих. Лишь одно меня интересовало из чистого любопытства:

- Кин, я не должна задавать этот вопрос, но не могу сдержаться, прости, – он тепло улыбнулся и слегка кивнул в знак согласия, – по моим скромным подсчетам, тебе должно быть почти двести двадцать четыре года, верно?

Он приподнялся и слегка навис надо мной – огромный, мощный, красивый – мысли тут же стали разъезжаться. Видя мою реакцию, и весьма довольный собой, Кин ответил на вопрос далеко не сразу… А я не торопила с ответом:

- Все верно, Ол. – Обрадовало, что он не стал уточнять мой возраст, как и расспрашивать о моих «обстоятельствах». Я лишь ответила смущенно:

- Ты… немного старше меня.

. .