Пари вслепую

Глава 2. Александр

Звук захлопнувшейся двери кабинета отца еще долго вибрировал в дорогой, просторной и абсолютно бездушной квартире. Я стоял у панорамного окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал за тем, как черный, лаково-блестящий силуэт его «Мерседеса» медленно отрывается от бордюра и, словно хищник, который сытно поел, уходит прочь по идеально ровной дороге нашего элитного дома.

Очередная «планерка» завершена. Или, как я это про себя называю, «ежемесячный брифинг по моей несостоявшейся жизни». Тезисы, из года в год, словно заезженная виниловая пластинка, не менялись: топовый вуз, желательно МГИМО или ВШЭ, конечно же, экономический факультет – «потому что это фундамент, Саша, а не твои воздушные замки». И, что самое главное, никакого «кривляния» после школы с музыкой, рисованием или, не дай бог, каким-нибудь арт-колледжем.

«Хобби, – чеканил он, глядя на меня со своей высоты, – это роскошь. Хобби – для слабаков, Саша. Ты должен строить будущее. Твое будущее – это мои связи, мои возможности, мои деньги. Ты просто обязан их принять».

Я слышал, но не слушал. Его слова давно уже превратились в белый шум, в гулкий фон этой бездушной, дорогой квартиры, где каждый предмет, от хрустальной вазы до итальянского дивана, кричал о статусе, но шептал о тоске. Единственное, что было здесь моим, – это ощущение пустоты, которое не смогли заглушить даже самые толстые стены.

Я резко оттолкнулся от окна, словно выбрасывая из себя его присутствие, и почти бегом пересек коридор. Моя комната – это единственная территория, которую я сумел отвоевать и яростно маркировать собой. Это был не просто спальный уголок; это был мой маленький, мрачный, но абсолютно свободный мир, куда не проникал блеск отцовского успеха.

Стены здесь были моим манифестом. Поверх однотонных, дорогих обоев – целый коллаж из музыкальной истории: бледные, отстраненные лица Роберта Смита и Дэйва Гаана смотрели с выцветших плакатов The Cure и Depeche Mode. Рядом с ними, приколотые канцелярскими кнопками, висели мои собственные работы – графические портреты. Они были угловатые, нервные, нарисованные в приступах тоски или, чаще, чистой, жгучей злости. Они были как мои невысказанные крики.

На одном из листов был мой отец. Но узнать его было почти невозможно. Я стилизовал его под нечто гротескное, демоническое: резкие, хищные скулы, глаза-щели, а вместо языка... вместо языка я нарисовал идеально завязанный, тугой галстук – символ его немой, финансовой власти над моей жизнью. Он бы никогда не понял. Это был мой личный, маленький акт вандализма против его идеального мира.

Я с размаху плюхнулся на кровать, которая тут же протестующе скрипнула. Рука сама потянулась к гитаре, лежащей на столе. Это был мой верный Fender Precision Bass. Подарок на шестнадцатилетие. Отец тогда купил самый дорогой, какой смог найти, будто откупаясь, выдавая мне индульгенцию на «детские глупости». «Играй, если хочешь. Но знай меру».

Я провел пальцами по струнам. Мягкий, глубокий звук заполнил комнату, но тут же показался мне пустым, фальшивым в этой могильной тишине. Не стал играть. Сегодня не тот день. Сегодня струны, кажется, сговорились с отцом и шепчут мне: «Знай меру, Александр. Знай меру».

Вместо этого я взял лежащий рядом скетчбук. Потрепанный альбом в черной обложке, где вместо слов были линии. Я листал его почти машинально, погружаясь в галерею своего внутреннего мрака. Эскизы школьных коридоров, которые казались мне тюремными переходами. Судорожные зарисовки руки, сжимающей медиатор, словно оружие. Абстрактные композиции, кривые линии, которые должны были изображать музыку, но на деле были лишь попыткой дать форму внутреннему хаосу.

И вдруг мои пальцы остановились.

На одном из разворотов, зажатый между двумя особенно темными и угловатыми зарисовками, был совершенно другой рисунок. Он был как ослепительный, неожиданный свет в подвале. Легкий, почти воздушный карандашный набросок девичьего лица. Все остальное в скетчбуке было нарисовано с силой и злостью; этот же был едва тронут грифелем, полупрозрачный.

Девушка смотрела куда-то в сторону, словно не замечая меня. Губы едва тронуты неуловимой полуулыбкой. А в глазах, которые я, кажется, рисовал дольше всего, была какая-то далекая, светлая грусть. Не тоска, не злость, а именно светлая грусть. Это было единственное, что не вписывалось в мою черно-белую, пост-панк вселенную.

Я не мог вспомнить. Вот что было самым странным. Я не мог вспомнить, когда, и главное, с кого я это рисовал. Может, сфантазировал? В момент просветления? Но нет. В чертах лица была конкретность, узнаваемость, которой не бывает у выдуманных образов. У нее была слегка неровная линия подбородка, прядь волос, которая постоянно норовила упасть. Это был кто-то реальный.

Я долго вглядывался в эти черты, перебирая в памяти лица одноклассниц, знакомых, девчонок из «тусовки». Не выходило. Образ висел в моей памяти непривязанным, как красивая, но забытая мелодия, источник которой никак не могу найти.

В этот момент на столе завибрировал телефон. Резкий, отвлекающий звук.

Сообщение от Ольги. «Скучаю. Когда репетиция? Приду поболею за тебя».

Я устало вздохнул. Мы встречаемся уже полгода. Ольга – яркая, популярная, до зубовного скрежета настойчивая. С ней… удобно. Она часть того же «глянцевого» мира, который мне навязали родители. Идеальная спутница для Александра Мелихова, сына бизнесмена высшего уровня.

Но в последнее время ее настойчивость, ее громкий, всегда слишком громкий смех, ее постоянная, патологическая потребность быть в центре внимания стали вызывать у меня тихое, но уже сложно скрываемое раздражение. Ей было абсолютно все равно, что я рисую или о чем думаю, когда не стою на сцене с бас-гитарой. Ей был важен сам факт: «Я встречаюсь с Александром Мелиховым». Ей была важна обложка.

Я отложил телефон, не ответив. Снова уставился в рисунок.

Кто ты? Откуда ты взялась в моей голове, и почему выглядишь как единственный выход?