Пари вслепую

Глава 4.  Александр

Запах. Это было первое, что ударяло в нос, стоило зайти за кулисы школьного актового зала. Запах пота, разогретого пластика от мощных софитов, пыли, поднятой ногами, и осязаемого, плотной пеленой висящего всеобщего возбуждения. Мы только что отыграли. «Тишайший бунт» сорвал бешеные аплодисменты, и это было чертовски приятно. Мы не просто выступили; мы взорвали этот зал. И теперь, в тесном пространстве подсобки, мы купались в лучах славы, точнее – в жарком, душном воздухе этого закулисья.

– Саш, ты слышал, как они орали после нашего финала?! Просто взрыв! – Влад, наш солист, который и сам всегда звучал как взрыв, с размаху хлопнул меня по плечу. Удар был такой силы, что меня чуть не качнуло. – Я им, мать их, «Free Bird» в школьном зале отыграл! Легендарно!

– Да, легендарно, – кивнул я, и моя улыбка была отработанной, ровно на ту долю секунды, чтобы показать: я оценил, но не дольше, потому что внутри уже поселилась знакомая усталость. Я снимал с себя бас-гитару, аккуратно укладывая ее в чехол. Я привык к успеху. Более того, я его ожидал как нечто должное. Нервное напряжение, которое всегда немного сковывает перед выступлением, ушло, оставив после себя то самое чувство – знакомую пустоту. Было хорошо. Отлично. Но не более.

– Сашка, ты был невероятен! – И вот он, неизбежный, надушенный, театральный восторг. Руки Ольги, пахнущие дорогими духами, обвили мою шею, и она прижалась ко мне, ее голос звенел чуть громче, чем было нужно в этом крошечном помещении.

– Я специально встала так, чтобы тебя видеть, возле самой сцены. Твоё соло в середине… просто мурашки!

– Спасибо, – ответил я, стараясь, чтобы мой тон не звучал слишком плоско, и аккуратно высвободился из ее объятий, делая вид, что мне срочно нужно поправить ремень на чехле.

Ее восторг, всегда такой громкий и яркий, сегодня действовал мне на нервы, как слишком резкий свет после темноты. От нее пахло французскими духами, смешанными с жаром от софитов, и этот запах стал внезапно удушающим. Это было все слишком. Слишком ярко, слишком громко, слишком... неискренне.

– Ты куда? – Ольга тут же надула губки, заметив моё движение к двери. Она не любила, когда я отвлекался от ее персоны.

– Воды. Душно, – коротко бросил я и, не дожидаясь ни ее дальнейших вопросов, ни Влада, который уже спорил с Димой про сет-лист, вышел в тихий, полутемный коридор.

Здесь было прохладно. И, о чудо, почти безлюдно. Шум из зала доносился теперь приглушённо, как отдалённый, невнятный гул моря. Я сделал несколько глубоких, шумных вдохов, с наслаждением ощущая, как холодный воздух очищает легкие от клубов сценической пыли, выхлопов энтузиазма и сладкого, навязчивого аромата Ольгиных духов.

Я шел к кулеру, стоявшему в углу, но мой взгляд случайно наткнулся на девичью фигурку, сидевшую в коридоре на скамейке.

Я вспомнил, что мельком заметил ее в зале, когда мы устанавливали аппаратуру перед выступлением. Из Ольгиной параллели, кажется. Соболева? Да, точно. Я смутно припоминал, что какая-то учительница хвалила ее за идеальный почерк или, может быть, за победу в олимпиаде. Одним словом – «отличница».

Она сидела, поджав под себя длинные ноги, и была целиком погружена в большой, потрёпанный альбом, лежавший у нее на коленях. Не «глянцевый» скетчбук, а что-то видавшее виды, с мягкой, темно-коричневой обложкой. В руке она сжимала карандаш, и быстро-быстро, не отрываясь, что-то им выводила.

Меня зацепило её выражение лица.

В школе девичьи лица я читал легко: тут – желание понравиться, там – наигранное равнодушие, чуть дальше – скука. У этой же на лице была написана такая полная, абсолютная сосредоточенность, что она казалась отрезанной от всего мира. Никакой оглядки на окружающих. Никакой игры в «милую отличницу, отдыхающую после концерта». Лоб был чуть нахмурен, тонкие, темные бровки сдвинуты, губы поджаты от усердия. Солнце, неспешно скрывавшееся за домами, золотило ее русые волосы, выбившиеся из строгой косы, и очерчивало мягкий контур щеки.

Она была увлечена. По-настоящему.

Это было настолько контрастно по сравнению с только что оставленной мной подсобкой, что вызвало спонтанное, почти необъяснимое любопытство. Оно заставило меня сделать пару шагов ближе. Я не хотел ее пугать, просто хотел увидеть, что может так захватить человека в день школьной суматохи после концерта.

Проходя мимо, я мельком, одним глазом, заглянул в альбом. И тут же замер.

Это был не узор в тетради и не цветочки на полях. Это был рисунок.

Детальный, живой скетч старого школьного двора, того, что за спортивным залом, куда все ходили курить. Не самое живописное место. Но на рисунке не было никого. Только покосившийся деревянный забор, буйные заросли лопухов у его подножия, треснутый асфальт и четкая, графитная тень от высокой липы. Казалось бы, скучный, ничем не примечательный угол, который все считают «черным ходом».

Но в рисунке была какая-то поразительная точность линий и… любовь. Да, именно любовь. К этим кривым доскам, к этим неказистым, никому не нужным лопухам. Она видела красоту там, где ее не видел никто. И самое главное – она перенесла ее на бумагу с невероятным мастерством.

Я не собирался ничего говорить. Это была незапланированная пауза в моем привычном маршруте, который вел от сцены к ожидающей меня компании, а затем домой, к шикарному, но пустому ужину. Но что-то щёлкнуло внутри.

Может, это был контраст между оглушительным успехом только что и этой тихой, вдумчивой, честной работой. Может, это была усталость от фальшивого восторга Ольги. А может, просто признание. Честность момента.

Я не остановился, но, поравнявшись с ней, чуть склонил голову в сторону альбома и тихо, почти про себя, бросил:

– Похоже.

Слово сорвалось само. Без привычной бархатной, чуть снисходительной интонации для поклонниц, без расчета. Просто констатация факта от того, кто сам что-то понимал в том, как тяжело и как важно перенести свой мир на бумагу.