Пари вслепую

Глава 8. Александр

Актовый зал после уроков всегда пах тишиной и слегка припылённым бархатом кулис. Это был запах забвения, пока мы не приходили и не наполняли его грохотом. Я вошёл одним из последних, неся свой бас в чехле через плечо. Я был не в духе. Дома опять был разговор с отцом, который, естественно, быстро перешёл на повышенные тона из-за моего «бесперспективного времяпрепровождения». Он назвал мою музыку «шумом, который никак не оплачивается». А Ольга с утра закидывала меня сообщениями с намёками, что сегодняшняя репетиция – плохая идея и что мне лучше «отдохнуть и приехать к ней». Я отключил звук у телефона, как только переступил порог школы.

Влад и Димка уже возились у аппаратуры, перебрасываясь привычными, немного агрессивными шутками. Максим стоял у сцены, нервно поглядывая на вход.

Она уже была здесь.

Я заметил её сразу, краем глаза. Маша сидела на краешке стула за старым, массивным школьным роялем, сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места в пространстве. Её сумка, аккуратно застёгнутая, стояла на полу рядом, а сама она, казалось, замерла, уставившись на клавиши. Даже на расстоянии я видел, как её пальцы, лежащие на коленях, судорожно сжимались и разжимались, будто разминаясь перед экзаменом, к которому она явно не была готова.

«Мышка испуганная», – беззлобно пронеслось в голове эхом от Владовых слов.

Но сегодня это определение вызвало у меня не раздражение и не смех, а что-то вроде усталой досады. Ещё одна проблема. Ещё один человек, которого нужно вводить в курс дела, под которого придётся подстраиваться. Мой перфекционизм уже скрежетал зубами.

Я молча поставил чехол, подключил гитару к усилителю и сделал пару пробных, низких, гулких звуков. Девочка у рояля вздрогнула от неожиданного грохота. Я вздохнул.

Я подошёл не к ней, а к Максиму, который тут же напрягся, ожидая претензий.

– Ну что, маэстро, – тихо сказал я, чтобы не слышали остальные. – Твоё сокровище выглядит так, будто её ведут на казнь. У неё сейчас пальцы отнимутся от страха.

– Она просто волнуется, – стал защищаться Максим. – Она играет, я тебе говорю, она чистейший талант…

– Вижу, что играет, – сухо прервал я его. – Со своими нервами. Если мы сейчас начнём с «Firestarter», она упадёт в обморок. Давай начнём с самого простого. С «Нашего города». Там партия клавишных элементарная, бас ведёт. Чтобы не пугать с порога.

Максим хотел возразить. Он и Влад планировали начать с более сложной вещи, чтобы сразу «произвести впечатление» и проверить её на прочность. Но что-то заставило его просто кивнуть. «Наш город» была одной из наших первых, примитивных песен, которую мы почти перестали играть. Но басовая линия в ней была ясной и мощной, как бетонный фундамент.

– Всем внимание! – подал голос Влад, хлопая в ладоши, – Знакомьтесь, наша новая клавишница, Маша. Не пугайтесь, она не кусается, но мы скоро начнём. Маш, я - Влад; это Дима, ударник; это Саня, бас. Ты, вроде, всех видела. Погнали с «Нашего города», с первого куплета. Маш, вступление за тобой, четыре аккорда, Am, Dm, E, Am. Понятно?

Маша кивнула, не поднимая головы, её волосы закрывали лицо. Казалось, она вот-вот расплачется. Я поймал себя на мысли, что мне стало за неё неловко. Этот идиот Влад всегда лезет с напором, не давая человеку и секунды на адаптацию.

– Спокойно, – бросил я негромко, но так, чтобы она услышала. – Просто играй как умеешь. Мы не кусаемся, если только очень не разозлить.

Я взял первый аккорд, дав чёткий, ровный, упругий ритм. Звук моего баса заполнил зал, плотный, как стена. Маша замерла на секунду, потом её дрожащие пальцы опустились на клавиши.

Первые аккорды прозвучали тихо, неуверенно, чуть рассинхронизировано с басом. Влад скривился, закатив глаза. Дима ехидно ухмыльнулся за своими тарелками.

Я не стал сбиваться. Я повторил фразу, нарочито чётко, упруго, почти педагогично:

– Вот так. Слышишь? За мной.

Я смотрел не на неё, а на гриф, но всем существом ловил звук, идущий из-за моей спины.

И постепенно, будто подчиняясь гипнотизирующей монотонности моего баса, её игра стала меняться. Пальцы обрели твёрдость. Звук выровнялся, стал чище. Она всё ещё играла слишком тихо, почти неслышно на фоне наших гитар, но уже попадала в ритм.

Потом мы перешли к припеву, где партия клавишных становилась чуть сложнее. И тут я увидел боковым зрением её лицо.

Страх, который заставлял её щёки быть бледными, а губы – поджатыми, начал отступать. Брови, нахмуренные от напряжения, чуть разгладились. Взгляд, прикованный к клавишам, перестал быть паническим. В нём появилась та самая сосредоточенность, которую я видел в коридоре, когда она рисовала. Полное погружение. Она перестала видеть нас – Влада, Димку, меня, Макса. Она видела ноты, клавиши, музыку, которая рождалась под её пальцами. Её губы чуть шевелились, будто она повторяла про себя мелодию или ритм.

Это было странное, почти алхимическое превращение. От испуганного, сжимающегося существа – к человеку, целиком захваченному процессом творчества.

Я отвёл взгляд, чувствуя неловкий укол чего-то вроде уважения. Я знал это состояние. Тот редкий, высший момент, когда ты не просто играешь музыку, а становишься ею. Когда перестаёт существовать внешнее. Но я добивался этого через годы практики, через сцены и аплодисменты. А она вошла в это состояние здесь и сейчас, под нашими оценивающими взглядами, преодолев собственный, очевидный страх. В этом была какая-то тихая, глубинная сила, которую я совершенно не ожидал увидеть.

Я незаметно для себя стал играть ещё проще, ещё чётче, превращая свою басовую линию в надёжный путь, по которому она могла бы ехать, не боясь сойти с рельсов. Я подчеркивал сильные доли, делал паузы чуть выразительнее, давая ей ориентиры. Это не было снисхождением. Скорее… сотрудничеством. Мне стало интересно, на что она способна, если дать ей опору.

К концу репетиции мы сыграли уже три песни. Маша не проронила ни слова, только кивала, когда Максим что-то объяснял. Но её игра с каждой минутой становилась увереннее. Она не импровизировала, не добавляла ничего от себя – она чётко следовала нотам, которые Максим дал ей накануне. Но делала это с такой чистотой и точностью, что даже Влад перестал кривиться и как-то незаметно втянулся, начав петь с большей отдачей.