Пари вслепую

Глава 12. Александр

Разговоры с моим отцом – это чаще не диалоги, а постановка боевых задач. Сегодняшняя задача звучала так:

– Саша, пора выходить из песочницы. Январь на носу.

Он сидел за столом, не отрываясь от планшета с графиками. В его тоне не было давления. Была констатация факта, с которой только дурак не согласится.

– Я в неё и не заходил, – парировал я, развалившись в кресле напротив. Расслабленная поза – мой первый контраргумент. – Группа – это хобби. Как твой теннис.

– Теннис – это нетворкинг, – отец отложил планшет и устремил на меня взгляд, с которым обычно разбирал по строчкам слабые места в контрактах. – А твоя группа – трата времени. Результаты теста по экономике меня не впечатлили.

– На десять процентов ниже твоих ожиданий, знаю, – я закончил за него. Мы играли в эту игру регулярно. – Пап, я и так в топе школы. МГИМО возьмет с закрытыми глазами. Или не возьмет. Может, я вообще в Муху пойду. На дизайн.

Он не среагировал на провокацию, лишь слегка приподнял бровь. Его оружие – не крик, а холодная логика.

– Дизайн. Интересно. На какие средства? На гонорары от выступлений в школьном актовом зале? Твоё будущее должно строиться на фундаменте, а не на амбициях подросткового бунта. Красивого, я не спорю, – он даже улыбнулся, и это было почти искренне. – Но непрактичного. Концерт перед Новым годом – последний. Дальше фокус на экзамены. Это разумно.

Он сказал это так, будто предлагал мне не отказаться от группы, а перейти на более совершенную модель автомобиля. Разумно. Практично.

– Понял тебя, – кивнул я, поднимаясь. Спорить сейчас было бесполезно. Я и не собирался. У меня был свой план: сделать так, чтобы этот «последний» концерт перестал быть просто школьной самодеятельностью. Чтобы он гремел. А там посмотрим, что «разумно».

– И Саша… Ольга. Девушка из хорошей семьи. Не теряй её.

– Она не ключ от сейфа, пап. Её терять не планирую, – отбрил я на ходу, уже выходя.

Но это была ложь. Терять я её, может, и не планировал, но и удерживать усилий больше не прилагал. Вечером мы говорили по телефону, и это напоминало перетягивание каната, где оба уже отпустили верёвку, но из вежливости ещё держатся за концы.

– Ты опять сегодня в своём гараже? – спросила она, и в голосе послышалась знакомая, натянутая как струна, скука.

– Ага. Работаем над новой вещью.

– Понятно. Ну, развлекайся со своей… командой, – она сделала паузу, в которой ясно читалось «с этой серой мышкой». – А мы с девочками в ТЦ, выбираем платья на вечер. Ты же придешь, да? Папа организует корпоратив в «Метрополе».

– Обязательно, – ответил я с той же фальшивой лёгкостью.

Положив трубку, я поймал себя на мысли, что предвкушаю не вечер в «Метрополе», а сегодняшнюю репетицию. Хотя бы потому, что там не нужно было играть в эту утомительную светскую игру.

В гараже царил привычный продуктивный хаос. Дима колотил по барабанам, отрабатывая сложный переход, Влад спорил с Максимом о звуке, размахивая медиатором как дирижёрской палочкой. И в центре этого шторма, за своим синтезатором, сидела Маша. Наша «тихоня». Она так сосредоточенно смотрела в ноты, будто от её взгляда они могли загореться.

Мы начали играть. Я вложил в бас-партию всю свою досаду – и на отца с его «разумными» планами, и на пустой разговор с Ольгой. Звук получился резким, почти агрессивным.

– Эй, Саш, ты чего как на врага играешь? – засмеялся Максим, делая стоп. – Это же лирическая тема, а не похоронный марш.

– Это у меня такая лирика, – огрызнулся я, но сбросил агрессию.

Переиграли. Получилось лучше. В перерыве Влад, как обычно, пытался оживить обстановку.

– Макс, а давай ты в этом соло сделаешь вот такую штуку, – он изобразил невероятно вычурный и технически невозможный пассаж пальцами в воздухе. – Будет эпично! Как у того… как его… китайского виртуоза на бамбуковой флейте!

Димка фыркнул. Максим покачал головой: «Влад, у того виртуоза флейта была из нефрита, и играл он про любовь, а не про дождь в ноябре, как у нас».

– Какая разница? – парировал Влад. – Любовь, дождь… Всё одно – вода!

Маша, которая в этот момент осторожно прихлёбывала чай из пластикового стаканчика, вдруг подавилась. Не кашлем, а сдавленным смешком. Она быстро прикрыла рот ладонью, но глаза её – огромные, обычно такие серьёзные – на секунду блеснули самым настоящим, безудержным весельем. Не дежурной улыбкой, не смущённой гримасой, а именно чистой, детской реакцией на абсолютную глупость.

Это было настолько неожиданно и… ярко. Как вспышка. В моём мире, где улыбки чаще всего были инструментом – для обаяния, для манипуляции, для скрытия скуки, – такая искренность была диковинкой. Редким ископаемым.

Настроение моё, сам не понимая почему, резко сдвинулось. Тяжёлый осадок от разговоров растаял, как дым.

– Ладно, артисты, – сказал я, поднимаясь. – Хватит клоунады. Давайте доиграем. Маш, ты в следующем куплете сделай вот так, – я подошёл и ткнул пальцем в её ноты, показывая простое, но эффектное арпеджио. – Пусть будет контраст с этой… нефритовой тоской.

Она кивнула, быстро переводя взгляд с моих пальцев на моё лицо и обратно. «Хорошо», – выдохнула она.

Мы доиграли на удивление слаженно. И наблюдая, как она старательно выводит свою партию, ловя ритм Димы и перекликаясь с гитарой Максима, я подумал, что отец не прав. Это не песочница. Это что-то живое. Возможно, не такое фундаментальное, как МГИМО. Но в тысячу раз более настоящее, чем всё, что он называл «разумным». И это «настоящее», как ни странно, сегодня держалось на хрупких плечах девочки, которая умела смеяться над глупыми шутками про бамбуковые флейты.