Пари вслепую

Глава 22. Александр

Ольга нашла меня у шкафчиков после последнего урока. Её лицо было темнее тучи. Она прождала, пока разойдется толпа, и подошла, когда коридор почти опустел.

– Надо поговорить. Сейчас, – бросила она сквозь зубы, и, не дожидаясь ответа, развернулась на каблуках, зная, что я пойду следом. Её осанка была вызовом – прямая спина, резкие движения. У неё всегда была отличная драматургия.

Мы вышли в почти пустой боковой коридор, где было тихо и пахло хлоркой и старыми страхами. Солнце уже садилось, косые лучи выхватывали из полутьмы пылинки и царапины на стенах.

Ольга сразу завела на высоких оборотах, без разминки.

– Это что за цирк продолжается, Сашка? Ты вообще отдаешь себе отчет?

– В чем именно? – спросил я, прислонившись к холодному подоконнику. Мне уже было скучно. Этот разговор я предсказал еще неделю назад.

– Не валяй дурака! Ты проводишь с этой… Машкой больше времени, чем со мной! Репетиции, консультации после, провожаешь… Я уже молчу про то, как ты на неё смотришь!

– Как именно я смотрю? – мне стало искренне интересно. Я и сам не мог это сформулировать.

– Как на что–то редкое и хрупкое! – выпалила она, и в её голосе звенела не просто ревность, а оскорблённое самолюбие. – Ты со мной так никогда не сюсюкался! Ты со мной всегда… ровно. Как на партнёра. А она что? Тихая, серая мышка, которая на тебя смотрит, как на икону, и ты раздуваешься от этого? Это же смешно!

Её слова попадали чётко в цель. От этого стало только холоднее. Она уловила что–то важное, но истолковала это в рамках своей, плоской вселенной, где всё – социальный статус, игра и контроль.

– Мы занимаемся музыкой, Оля. Это называется работа, – сказал я, глядя в окно на почерневшие ветки деревьев. – Или ты хочешь, чтобы я на репетициях вёл протокол и ни с кем не общался?

– Не разговаривай со мной так! – она шагнула ко мне, сверкая карими глазами. От неё как всегда пахло дорогими духами, от которых сейчас у меня свербило в носу. – Все уже шепчутся! Что ты за ней бегаешь, как мальчишка! Что она твоя новая пассия! Мне это приятно слушать, по–твоему? Я выгляжу полной идиоткой!

– А тебя что волнует больше – как ты выглядишь, или что на самом деле происходит? – спросил я, поворачиваясь к ней.

– Для меня это одно и то же! – выкрикнула она. – Мы с тобой – лицо. Мы – пара. А ты своим поведением это лицо роняешь в грязь! Хватит уже этой благотворительности!

Слово «благотворительность» резануло. Оно было таким же фальшивым, как и всё остальное.

– А ты много приятного мне принесла за последнее время? – спросил я спокойно. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неприятный.

Она отступила на шаг, будто я её ударил.

– Что… что это значит? Что ты пытаешься сказать?

– Это значит, что наши разговоры последние полгода сводятся к твоим новым покупкам, сплетням про других и к тому, как мне надо себя вести, чтобы соответствовать, – перечислил я, не повышая голоса. – Ничего настоящего. Ничего такого… живого. Ни одного разговора просто так. Ни одной тихой минуты, которая не была бы запланирована для фото. Мне скучно, Ольга. Мертвее, чем на этих наших дурацких корпоративах с твоими родителями.

Она замерла. Лицо её сначала побелело, потом залилось краской гнева и унижения.

– Скучно? – прошипела она, сжимая свою дорогую кожаную сумку так, что костяшки пальцев побелели. – А с твоей «настоящей» инфузорией тебе весело, да? Она же такая глубокая! Такая одарённая! – передразнила она меня ядовито, голосом, полным презрения. – Да ты… ты просто играешь в благодетеля! Тешишь своё эго, спасая бедную сиротку! А она ведётся, дурочка. И ты это используешь. Это же очевидно всем, кроме неё!

Каждая её фраза была как удар молотком по крышке гроба, в котором давно уже лежали наши отношения. Никакой боли, только гулкая пустота и отзвук. И осознание: в её словах об «использовании» была жуткая доля правды. Не в том, как она это понимала, но…

– Говорить с тобой, когда ты в таком состоянии, бесполезно, – сказал я, отталкиваясь от подоконника. Усталость накатывала волной. – Ты всё переводишь в плоскость показухи и статуса. Ты не хочешь ничего понять.

– Понять что? Что ты влюбился в соплячку из девятого класса? – её голос сорвался на визгливую ноту.

– Я сказал всё, что хотел. Скучно. Мёртво. Кончилось.

– Куда ты?! – она бросилась за мной, хватая меня за рукав. – Мы не закончили!

Я мягко, но недвусмысленно высвободил руку.

– Закончили. Ещё полгода назад. Просто сейчас это стало окончательно ясно. Сделаем паузу. Подумай, нужно ли тебе всё это. Мне – однозначно нет.

Я вышел из школы на морозный воздух, и он обжёг лёгкие, как щёлочь. Скандал не принёс облегчения, только оставил послевкусие гари, усталости и какой-то липкой грязи. Она была не права в главном: я не играл в благодетеля с Машей. С ней… со мной происходило что-то другое. Что-то, что заставляло отложить все маски и просто быть. Слушать. Видеть. А с Ольгой мы давно играли в красивую, безжизненную инсталляцию для соцсетей, родителей и самих себя.

Разорвать окончательно? Мысль была неприятной, как поход к стоматологу. Лишние разборки, истерики, слёзы, выяснения отношений с общими знакомыми, неизбежное разделение имущества (общих друзей, мест, привычек)… Энергии на этот театр военных действий не было. Проще было сделать вид, что «пауза» затянулась. Пусть всё сгниёт само и тихо развалится, как старый дом. Пусть она сама додумает и отстанет.

Я шёл по улице, и в голове, вопреки воле, всплыл эпизод с Глебом. Её испуганное, абсолютно белое лицо. И моя мгновенная, нерассуждающая реакция – шаг вперёд, твердая концентрация без раздумий. С Ольгой я бы так не кинулся. Да её бы и не было в такой ситуации. Ольга сама бы разобралась – криком, угрозами родителям, демонстрацией силы. Она существовала в мире социальных рычагов. А Маша… Она просто стояла и боялась, как зверёк в свете фар. И в этой абсолютной, тихой беззащитности была какая–то ужасная, обнажённая правда. Правда, рядом с которой все наши с Ольгой игры во «взрослость» казались жалким картонным спектаклем.