Пари вслепую

Глава 23. Мария

Вернувшись из школы после вечерних факультативных занятий по литературе, я почуяла тишину. Не покой, а тяжёлую, звенящую тишину ловушки. В прихожей пахло жидкостью для мытья пола – мама всё перемыла, что всегда было плохим знаком. Знаком лихорадочной активности, за которой следовал взрыв.

– Машенька? – её голос донёсся из кухни, сладкий, как сироп. – Иди сюда, надо поговорить.

В груди что–то ёкнуло и замерло. Я скинула обувь и побрела, как на эшафот.

Она сидела за столом, перед ней – чашка остывшего чая. И мой альбом. Тот самый, в темно-коричневой обложке. Он лежал посреди столешницы, как улика на суде. Лицо у неё было бледное, губы сжаты в тонкую белую ниточку.

– Мама, это моё… – я сделала шаг к столу, но она резко прикрыла альбом ладонью.

– Твоё? Да, я уже увидела, что «твоё». Объясни, что это такое?

Она открыла альбом на той странице, где я рисовала Сашу на репетиции. Он был вполоборота, с гитарой, взгляд сосредоточенный. Я старалась поймать игру света на его скуле. Потом она перевернула страницу – там был его профиль, когда он смеялся. Ещё один – быстрый набросок его руки на грифе.

– Это что за рожи, Мария? – её голос зазвенел. – Это кто? Небось, этот твой… музыкант? Из твоей «группы»?

– Мы рисуем людей на кружке, это задание… – начала я лгать, но голос предательски дрогнул.

– Не ври мне в глаза! – она ударила ладонью по столу, чашка подпрыгнула. – Ты думаешь, я дура? Задание! Я нашла это не в папке для рисования, а у тебя под матрасом! Ты их прячешь!

Меня бросило в жар. Под матрасом… Значит, в моей комнате проводился обыск!

– Мама, я просто рисую то, что вижу. Он часть группы, я просто…

– «Просто»! – она вскочила, и её тень накрыла меня. – Ничего «просто» тут нет! Я тебе разрешила ходить на эти твои «репетиции», чтобы для поступления было, а не чтобы ты там мальчиков разглядывала и похабные картинки рисовала! Ты должна думать об учёбе, о будущем! А ты о чем думаешь? – ее палец ткнул мне в лоб.

– Это не похабные рисунки, – тихо, но чётко сказала я. – Это портреты.

– Портреты! – она фыркнула, и её лицо исказила гримаса. – Знаю я эти «портреты»! Сначала рисуют, потом смотрят влюблёнными глазками, потом… – она сделала паузу, её голос стал низким, назидательным и от этого ещё более ужасным. – Потом по подворотням шляются и ночами не ночуют! А потом – принесёшь в подоле, слышишь?! Одна знакомая так дочку в десятом классе профукала – с мальчиком этим своим намутила ребенка, а он её бросил! И вся жизнь на свалку! Из школы выгонят, люди пальцем тыкать будут!

Я слушала, и у меня постепенно отнимался язык. В голове гудело. «В подоле». Эти грубые, страшные слова она вкладывала в меня. Как будто я уже что-то сделала. Как будто мой рисунок – это первый шаг к чему-то грязному и позорному.

– Мама, я ни с кем никуда не хожу! – вырвалось у меня, голос сорвался на крик от обиды и унижения. – Мы репетируем! Он мне просто нравится… как человек! Он умный, талантливый…

– Ах, нравится! – она подхватила это слово, как оружие. – Вот оно что! Значит, уже и нравится! И я дура, поверила, что тебе музыка нужна! Тебе мальчик нужен! Безотцовщина, на ласку падкая, вот и привязалась к первому, кто внимания уделил!

Каждое слово било по незажившим местам. «Безотцовщина». «Падкая». Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри всё твердеет, превращается в лёд.

– Отдай альбом, – сказала я глухо.

– Ничего я тебе не отдам! Это всё в мусор пойдёт! И о репетициях можешь забыть! Кончилось твоё баловство!

– Нет! – это было уже не криком, а каким-то хриплым рычанием. Я шагнула к столу. – Ты не имеешь права! Ты обещала! Это моё!

– В твоей комнате нет ничего «твоего»! – прошипела она, хватая альбом и прижимая к груди. – Пока я тебя содержу и кормлю, всё моё! И решу я, что тебе можно, а что нельзя!

Мы стояли друг против друга, разделённые кухонным столом, как враги. В её глазах горела ярость и страх. В моих, я знала, – только ледяная пустота.

– Если ты выбросишь альбом, я… я не буду учиться. Вообще. – я сказала это тихо, и сама испугалась своих слов. Но это был единственный аргумент, который она могла понять.

Она замерла, поражённая.

– Ты что, угрожаешь мне? Своей матери?

– Я говорю, что будет. Ты отнимаешь у меня всё. Тогда и учёба – тоже твоя, а не моя. Мне будет всё равно.

Она смотрела на меня, и я видела, как в её глазах идёт борьба. Страх потерять контроль пересилил ярость. Она судорожно дышала.

– Хорошо, – выдохнула она, откидывая альбом через стол ко мне, будто это была падаль. – Забирай свои похабщины. Но слушай сюда. С сегодняшнего дня – никаких разговоров с этим… Александром. Только о музыке. Я проверяю твой телефон. Если увижу что-то… Ты поняла? И если хоть одна четвёрка появится – всё. Точка. И ещё… – она подошла вплотную, и её запах – стиральный порошок и что-то резкое, уксусное – ударил мне в нос. – Запишешься на подготовительные курсы при университете. По субботам. Чтобы времени на глупости не оставалось.

Я не ответила. Просто взяла альбом. Его обложка была тёплой от её рук. Мне захотелось вытереть её.

Проверяй телефон! Я не буду стирать смс-ки от Глеба. Может, это тебя заинтересует больше? Хотя я уверена, что и в этом случае останусь виноватой: «Глазки строила».

– Ты меня слышишь, Мария?

– Да, – пробормотала я, поворачиваясь к выходу.

– Ужин в семь. И чтобы лицо было нормальное, а не как у обиженной дуры.

Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Не на ключ – его у меня давно отобрали. Просто закрыла. Потом села на кровать и обхватила альбом руками. Дышать было трудно. Её слова – «в подоле», «похабщина», «падкая» – висели в воздухе, как ядовитый туман. Они осквернили всё. И рисунки, и мои чувства, которые были такими чистыми и сложными, превратили в нечто грязное и примитивное.

Я открыла альбом на портретах Александра. Сашка… Его глаза смотрели на меня с бумаги – умные, немного усталые, живые. Я провела пальцем по линии его скулы. Мама видела в этом только «рожу» и угрозу. Она не видела красоты. Она не видела ничего.