Пари вслепую

Глава 24. Александр

План был простым и, как мне казалось, гениальным. «Случайная» встреча вне гаража. В ней должно было быть больше… камерности. Без Влада с его ухмылками, без грохота барабанов. Просто разговор.

Я узнал у Макса, что Маша после школы иногда задерживается в библиотеке, чтобы сделать уроки перед репетициями. Максим сказал это нехотя, сквозь зубы, всё ещё глядя на меня, как на что-то, что прилипло к ботинку. Но информация была добыта.

В следующий вторник я слонялся у дверей библиотеки минут десять, чувствуя себя полным идиотом. Что я делал? Выслеживал? Это было даже не по плану, это было как–то… жалко. Но назад пути не было. Я толкнул тяжелую дверь.

Библиотека пахла старыми книгами, пылью и тишиной. Атмосфера была умиротворяющая, давно забытая. «Что вообще можно делать в библиотеке в наше цифровое время?» – подумал я.

За одним из столов в глубине, под абажуром настольной лампы, я увидел Марию. Голова склонена над толстой книгой, рядом – стопка конспектов и её неизменный чёрный альбом. Она была полностью поглощена своим миром.

Я сделал круг по периметру, сделал вид, что ищу что-то на полках, и наконец подошёл.

– Место свободно? – спросил я тихо, указывая на стул напротив.

Она вздрогнула и подняла голову. Увидела меня, и её глаза округлились от удивления. Не от испуга, как в случае с Глебом, а от чистого «что ты здесь делаешь?».

– Саша? Привет… Конечно, свободно.

Я сел, откинув на спинку стула свою куртку.

– Не ожидала? Я тут… одну книгу искал. Для реферата.

– Какую? – она тут же проявила интерес, закрыв свою книгу. Я мельком увидел обложку – «История искусств. Импрессионизм».

– Да так… по экономике, – соврал я, чувствуя, что она не поверила. – Не важно. А ты что, искусством увлекаешься? – кивнул я на её книгу.

Она покраснела, будто пойманная на чём-то.

– Ну… да. Просто интересно. Особенно про то, как они свет ловили.

– Как на твоих рисунках, – сказал я не думая.

Она улыбнулась, и это была та самая, редкая, настоящая улыбка.

– Примерно, да. Только у них краски, а у меня карандаш.

– Сила в штрихе, а не в цвете, – выпалил я фразу, которую когда–то слышал от отца одного знакомого художника. Звучало умно.

Её глаза загорелись.

– Именно! Вот смотри… – она открыла свой альбом не на рисунках, а на чистом листе, достала карандаш. – Вот линия. Она может быть уверенной, смелой… – она провела по бумаге один чёткий, длинный штрих. – А может быть робкой, прерывистой, искать форму… – её рука задвигалась быстрее, и на бумаге начал проступать контур вазы на соседнем столе, но не статичный, а сотканный из десятков лёгких, трепетных касаний. – И эта «дрожь», эта неуверенность – она иногда живей, чем самая правильная линия. Она передаёт не форму, а впечатление. Как у них.

Она говорила тихо, но с горящими глазами, забыв, кажется, где находится и с кем. Я слушал, заворожённый. Это был не школьный доклад. Это было её личное, выстраданное понимание.

– Ты об этом много думала, – констатировал я, когда она закончила.

– Да, – она смутилась, отложив карандаш. – Наверное, это странно.

– Это не странно. Это… ценно. Большинство просто потребляет картинки. А ты анализируешь сам язык. Это уровень другой.

Она покраснела ещё сильнее, опустив глаза на свои руки.

– Ты тоже… ты же рисуешь. Ты понимаешь.

– Я просто копирую, – честно признался я. – У меня нет такого… видения. Я вижу предмет, и пытаюсь его перенести. А ты видишь сам процесс видения. Это мета-уровень.

Слово «мета-уровень» сорвалось с языка – отцовский жаргон, который я всегда ненавидел. Но здесь, в разговоре с ней, оно вдруг обрело смысл.

Мы замолчали. Тишина библиотеки стала не неловкой, а насыщенной. Я смотрел, как свет от лампы падает на её тонкие пальцы, испачканные графитом.

– А что ещё читаешь? Кроме учебников и про искусство? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Разное. Классику, в основном. Иногда – современную. Мне нравится, когда автор чувствует детали. Как люди. Не сюжет даже, а вот эти мелочи… взгляд, жест, оброненная фраза.

– Как в твоих портретах, – снова поймал я себя на параллели.

– Да, – она кивнула. – Наверное. Мне просто… интересны люди. Настоящие. Не те, какими они хотят казаться.

Её слова ударили прямо в цель. В меня, который последние годы только и делал, что казался. Играл роль успешного сына, крутого парня, лидера группы. А что было настоящего? Пустота. И злость. И эта тяга к чему-то… вот к такому. К тишине библиотеки, к разговору о штрихах и взглядах.

Пари в этот момент всплыло в памяти не просто как глупая бравада, а как нечто чудовищно низкое, уродливое и плоское. Я сидел напротив человека, который говорил со мной на одном языке, на языке тех, кто видит глубже обёртки. И всё это время у меня в кармане лежал этот гнилой договор с Владом. Я обманывал её. Использовал её искренность, её хрупкий, настоящий мир в качестве разменной монеты в игре мальчишеского тщеславия.

Мне стало физически тошно.

– Тебе плохо? – она тревожно спросила, заметив, как изменилось моё выражение лица.

– Нет, всё в порядке. Просто… осенило, – я попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой. – Ты знаешь, я иногда завидую такой… ясности. У тебя она есть. Ты знаешь, что для тебя важно.

Она задумалась.

– Не всегда. Иногда всё кажется очень мутным. И страшно.

– От чего страшно? – спросил я, хотя догадывался.

Она лишь покачала головой, не желая грузить.

– От всего. От будущего. От того, что можно всё испортить.

«Уже порчу», – пронеслось у меня в голове.

– Не испортишь, – сказал я твёрдо, больше себе, чем ей. – Главное – не предавать то, что считаешь важным. Даже если трудно.

Она посмотрела на меня с тем самым доверчивым вниманием, от которого у меня сжималось сердце.

– А тебе трудно бывает?

– Постоянно, – хрипло рассмеялся я. – Но это уже другая история. Не для библиотеки.