Пауки и вышивальщицы. Часть 1

гл. 5

Глава 5 

Велечаевский уезд. 1918 год

Усадьба помещиков Снегирёвых

– Ты, что ль, Анфиса Стрыпина!? – грозно спросил рыжий курносый красноармеец, не здороваясь ввалившись в избу и для острастки размахивая винтовкой перед носом напуганной бабки Фисы. – Ты горничной в дому у господ Снегирёвых служила!? Чего молчишь? Язык проглотила?

– Я, господин хороший, – слезливо проговорила старуха, вытирая руки о грязный фартук. – Горбатилась всю жизнь на иродов проклятых, – жалобно добавила она в надежде на снисхождение.

Сейчас сам чёрт не разберёт, кому кланяться. А пристрелить или повесить каждый может. Одно слово – «РЭволюция»! Всяк, кто с наганом – тот и господин.

– Ступай, старая, в барский дом, будешь ответ держать перед красным командиром товарищем Бегельманом.

– За что ответ? – попыталась сопротивляться Анфиса. – Я ничего не знаю и не ведаю... Господа сбежали... Говорят, что к Колчаку в Сибирь подались, а можа – и сразу в Китай. Мы тут еле перезимовали, полдеревни с голодухи померло. А мужики все на фронте... На сорок дворов – три деда да бывший егерь полоумный...

– Ты меня не жалоби! – прикрикнул боец. – Командир подождёт-подождёт – да сам к тебе в хату заявится. Хуже будет...

– Грехи наши тяжкие... – пробормотала Фиса и, украдкой перекрестившись, посеменила вслед за солдатом...

Помещичья усадьба – за последние месяцы неоднократно разграбленная и разорённая – представляла жалкое зрелище. Оставшись без господ, крестьяне растащили из дома всё, что могли унести. Стены пустующих покоев с обрывками некогда роскошных в полоску обоев за зиму промёрзли, а к лету – покрылись чёрной плесенью, источающую едкую резкую вонь.

В бывшей комнате Сергея Николаевича Снегирёва прямо на подоконнике сидел командир красноармейского отряда товарищ Бегельман.

«Молоденький совсем...», – подумала про себя Фиса, подслеповато разглядывая юношескую узкоплечую фигуру, упакованную в военное обмундирование с непонятными ей нашивками и перетянутую кожаными ремнями. Широченные галифе были заправлены в сапоги с длинными голенищами, на голове фуражка с алой звездой. На боку кобура.

Старуха посмотрела в лицо молодому командиру: «Ох, ты ж, божечки! Видать, и не бреется ещё... На щеках ни щетинки не видать... Рот пухлый, капризный, как у барского дитяти. А вот глаза – страшные. Холодные и ненавистные, так и буравят насквозь, так и сверлят...».

– Ступай, Митька! Оставь нас! – сиплым, словно простуженным голосом приказал товарищ Бегельман. – Красноармеец Быков, кому говорю – свободен!

Солдатик разочаровано хмыкнул, но приказу подчинился.

– Ну, рассказывай, гражданка Стрыпина, всё по порядку...

Кухарка уже, было, открыла рот, чтобы спросить, что именно интересует красного командира, как тот засипел, закашлялся и, с трудом вытащив из кармана военных галифе замызганный платок, приложил его ко рту. Глаза командира слезились. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом.

«Чахотошный, что ль...», – предположила про себя бабка. – «Поэтому – худосочный да бледненький, поди, и кровью харкает, болезный...».

Бегельман уловил сочувствующий взгляд и, скомкав платок, торопливо спрятал его в кармане. Только от взора прозорливой старухи не укрылись язвочки на запястье, да и розовое пятно на тряпке говорило о кровоточивости дёсен.

«Нет, не чахотка...», – потупилась Анфиса, уставясь в пол. – «Срамна болезнь, сифилис, видать. От такой напасти проклятущей целые деревне страдали...».

– Меня интересует всё, что связано с так называемой «Вышивальщицей». Ты же тогда работала в усадьбе, когда отец сбежавшего барина привёз её с Севера? – просипел красный начальник.

Анфиса встрепенулась и подумала: «Так вот, значит, каким ветром занесло в их деревню ентих красноармейцев. Ну что ж, пусть слушает, скрывать тут нечего... Быстрее расскажу – быстрей в хату вернусь...».

Она поискала глазами на что присесть, обнаружила дырявое ведро, перевернула его кверху дном и, усевшись на импровизированный табурет, заговорила:

– Ты, мил командир, не обессудь. Что знаю, то расскажу... Барин наш – Николай Ермолаевич Снегирёв – был человеком военным, почтенным и уважаемым. По жене-покойнице самому Сибирскому генерал-губернатору родственником доводился. А когда, значит, в восемьсот шестьдесят третьем годе одна из губернаторских дочек вышла замуж за главного правителя Русской Америки самого князя Максутова – кажись, Дмитрием Петровичем его звали – пристроил, стало быть, новый родственник Снегирёва к себе на службу. Ух, и разбогател тогда барин наш! Деньжищ стало у него меряно-немерено. Пёр он с той Аляски и меха, и золотишко! А в восемьсот шестьдесят седьмом году привёз покойный барин Николай Ермолаевич Снегирёв с Севера басурманку дикую. Звали её Эйьяна, молоденькая совсем. Барин – хоть и вдовый был – только привёз девку в дом не для забавы. Он мужчина был порядочный, нрава строго и набожного. Да к тому же – не до баловства ему тогда было. Сынок его Серёженька, почитай, на ладан дышал. Я в болезнях не шибко разбираюсь. Только, видя, как все в дому убиваются, догадывалась – не жилец парнишка. Какие доктора его только не лечили – и наши, и столичные, и заграничные – толку не было. Все родичи снегирёвские в лепёшку разбивались ради мальчика, а помочь ничем не могли. Поэтому не шибко удивлялись в семействе очередной знахарке. На всё были готовы... Лишь бы выжил Сергей Николаевич... Ну, с приездом этой нехристи начались у нас дивные дела. Для начала распорядился Николай Ермолаевич поселить её в комнате, что рядом с той, где Серёженька лежал, и строго-настрого запретил туда без его приказа заходить. Это видано ли дело – чернавке вместе с господами жить?! Потом – ещё чуднее... Велел закупить холста тонкого и ниток самых дорогих... Мне конюх говорил, как возил приказчика за этими покупками... И стала та девка вышивать с утра до ночи...

– Что вышивала, как вышивала? – шёпотом, держась рукой за горло, поинтересовался Бегельман.