Печать чистоты

Глава 1

Глава 1

В зале Исцеления пахло ладаном и кровью. Высокие своды из белого камня давили тишиной, и в этой тишине каждый вздох раненого паладина отзывался жутким эхом. Сестра Илэйн стояла у операционного стола, выпрямив спину настолько, что край нагрудника врезался в ребра даже сквозь рубаху. Ее серебристые доспехи тускло отражали свет масляных ламп, расставленных у изголовья, а губы были сжаты в тонкую линию. На левой скуле целительницы белели три тонких параллельных шрама, похожих на след от птичьих когтей. На самом деле их много лет назад оставила ногтями мать Илэйн, которую объявили отступницей, когда забирали дочь в Орден. Илэйн никогда не прятала этот рубец под лечебной пудрой, потому что устав требовал носить любое увечье как свидетельство праведного противостояния скверне. На правом запястье, плотно охваченном краем стальной перчатки, холодела магическая печать умерщвления плоти. Она выглядела как клубок серебряных нитей, вплавленных прямо в бледную кожу, и служила для подавления плотских желаний. Любое прикосновение, даже самое невинное, отдавалось под печатью лишь далеким эхом. Эмоции она различала, но они никогда не перерастали в желание, томление или же стыд. До сегодняшнего дня это казалось благословением.
Раненый паладин лежал на столе без движения, его грудная клетка тяжело вздымалась под разорванной кольчугой, покрытой бурой коркой запекшейся крови. Глубокая рана в боку воспалилась еще во время перехода через Мертвый Предел. Так называли обширную карантинную зону, зараженную порождениями тьмы. Теперь рана сочилась мутной сукровицей с примесью черной маслянистой скверны. Она медленно стекала по ребрам, и от нее исходил едва уловимый шепот. Он складывался из обрывков чужих желаний, оброненных в зараженных землях признаний и вовсе бессвязных слогов. Илэйн уже трижды обрабатывала края раны освященным раствором можжевельника и серебра, но воспаление не отступало, а черная жижа лишь густела. Молитвенное исцеление, примененное дважды, тоже не принесло результата, и сестра решилась на прямой контакт. Она понимала, что рискует, прямая передача силы через ладонь требовала сосредоточения, а скверна умела находить трещины даже в самой твердой вере. Но выбора не оставалось. Она стащила стальную перчатку с правой руки, обнажив печать, и положила прохладную ладонь на горячий лоб раненого. Ее губы зашевелились, произнося слова молитв Единому на старом языке, который целители Ордена Абсолютной Чистоты заучивали с шести лет.
— Милосердный Свет, изгони тлен из сосуда сего, ибо сосуд сей служит славе Твоей и не должен погибнуть во тьме, — произнесла она ровным голосом.
Магия не откликалась. Теплая золотистая волна не возникала под пальцами, привычное свечение не разливалось по венам, а рана продолжала гноиться. Илэйн чувствовала только привычную пустоту под печатью, ту, что годами защищала ее от любых душевных всплесков. Но в этот раз пустота показалась ей стеной, о которую разбиваются ее все усилия. Черный шепот усилился настолько, что начал складываться в отдельные слова, обращенные непосредственно к ней.
— Ты думаешь, что спасаешь меня, сестра, но от чего ты спасаешься сама? — внезапно прохрипел паладин, его глаза распахнулись, обнажая мутные белки с полопавшимися сосудами. Голос больного звучал низко, словно говорила сама скверна, а не человек.
Илэйн вздрогнула, но продолжила молитву, наращивая темп. Где-то глубоко внутри она понимала, что слова демона бьют в больное место, спрашивая то, о чем она запрещала себе думать все двадцать лет служения. Но сейчас не время для сомнений. Паладин закричал, выгнулся дугой и вслепую схватил ее за правое запястье, там, где светилась печать. Его пальцы грубо сомкнулись, ногти царапнули по серебряным узорам, а грязная ткань его латной рукавицы задралась вверх, обнажая воспаленную кожу вокруг запястья. Прикосновение было болезненным и неожиданно интимным, оно вторглось в границы тела, которые Илэйн привыкла считать неприкосновенными. Впервые за долгие годы она ощутила, как сквозь печать пробивается жар чужой руки, липкий и требующий ответа. В следующее мгновение раненый зашептал еще громче. Его шепот рассыпался десятком непристойных фраз, умножая боль, страх и низкую похоть, которую породил в нем Стенающий демон.
— Ты пахнешь воском и медью, а под доспехом у тебя живая кожа, я знаю, я помню, как выглядит женщина под одеяниями… — бормотал он, и каждое его слово раздражало Илэйн. Сначала она ощутила лишь обжигающий стыд, чувство, отвратительное своей новизной. А затем из-под стыда поднялся острый, черный и запретный гнев, на собственную беспомощность. Именно этот гнев, не подвластный печати, вырвался из ее груди коротким сдавленным возгласом. В тот же миг магия пробудилась. Она хлынула из нее жаркой волной, пронеслась по руке, обходя ослабевшую печать, и выплеснулась в рану паладина золотым светом без единого молитвенного слова. Свечение охватило воспаленную плоть, выжгло черную скверну и заставило шепот умолкнуть на середине фразы. Края раны начали стягиваться, кожа обретала здоровый розоватый оттенок, а запах гнили сменился запахом чистого горячего воска. Паладин затих, его пальцы безвольно соскользнули с запястья целительницы и упали на стол.
Илэйн отшатнулась и прижала исцеляющую ладонь к груди, ощущая, как колотится сердце под нагрудником. Она опустила взгляд на правое запястье и увидела тончайшую трещину, пересекавшую серебряный узор печати от края до самого центра. Края трещины слабо светились, свечение пульсировало в такт пульсу, словно второе сердце, заключенное прямо под кожу. Внутренности скрутило, и на короткий миг Илэйн захотелось закричать. Случилось то, чего она боялась больше всего, святая магия откликнулась не на праведный долг, а на всплеск низменного раздражения и стыда. Эти чувства Орден приравнивал к духовной проказе. Печать, которая столько лет гасила подобные порывы, дала трещину именно тогда, когда понадобилась сильнее всего. Это означало, что прежняя защита рухнула. Илэйн заставила себя выпрямиться, натянула перчатку обратно и повернулась к санитарам, ожидавшим у двери. Мысль билась в голове:
«Никто не должен узнать. Я исправлю это.».
— Унесите его в карантинную палату и проследите, чтобы первую ночь возле него дежурил послушник, — распорядилась она голосом, в котором не осталось и тени недавнего потрясения. Санитары молча поклонились и покатили стол в коридор, оставив Илэйн одну в пропитанной страданием тишине.
Через час ее вызвали в кабинет архиепископа Люция. Илэйн неспешно шла по коридорам Цитадели, звук ее шагов по белому камню эхом разносился под сводами, где каждый камень был пропитан двухвековыми молитвами. Она пыталась унять внутреннюю дрожь, но мысли то и дело возвращались к трещине. Что, если архиепископ почувствует? Что, если печать откажет полностью? Она так привыкла полагаться на эту холодную стену внутри себя, что теперь, когда в стене появилась брешь, каждый вдох отдавался паникой. Она миновала внутренний двор с фонтаном, вода в котором никогда не замерзала из-за особого благословения, затем поднялась по узкой лестнице в административное крыло, где воздух становился заметно суше и холоднее. Личная резиденция главы Ордена располагалась в самой старой части крепости, возведенной еще до эпохи Чистоты. Массивные двери здесь были сделаны из добротного дуба, потемневшего до черноты. Илэйн на мгновение прикрыла глаза, восстанавливая душевное равновесие, и постучала.
Дверь отворила сестра-дознавательница Марта. Ей исполнилось тридцать четыре года, но возраст не оставил на ее лице почти никаких следов, кроме легкой сеточки морщин вокруг бесцветных глаз, похожих на обточенную речную гальку. Тонкие губы Марты всегда были сжаты точь-в-точь как у самой Илэйн, но если у целительницы это было следствием самоконтроля, то у дознавательницы такое выражение казалось врожденным. Она носила простое серое одеяние без знаков отличия и без единого металлического элемента, потому что для исполнения своих обязанностей ей не требовалась магия. Зато требовались наблюдательность и умение оставаться незаметной и сейчас Марта смотрела на Илэйн так, будто уже знала о трещине.
— Сестра Илэйн, архиепископ ожидает вас, — сухо произнесла Марта и посторонилась, пропуская гостью. Дверь закрылась за ее спиной, отрезав звуки коридора.
Архиепископ Люций сидел за широким столом из светлого камня, инкрустированным серебряными письменами на древнем наречии. В свои пятьдесят восемь лет он сохранил величественную осанку и лицо аскета с глубоко посаженными глазами. Его глаза жили отдельной от лица жизнью и выдавали жадный цепкий интерес, совершенно не вязавшийся с кроткой улыбкой на его губах. Белая ряса облегала его худое тело тяжелыми складками, а высокий воротник полностью скрывал шею и ключицы. Под этими тканями, на запястьях и ребрах, скрывались незаживающие стигматы, напоминающие о жертве основателя веры. Люций тайно питал их темной силой, но сейчас одежда надежно прятала всякое свидетельство его ереси. Он указал Илэйн на стул напротив, она напряженно села, выпрямив спину, и мысленно взмолилась, чтобы он не заметил ее состояния.
— Слышал, вы исцелили паладина, сестра, хотя рана была безнадежна, — начал Люций мягким вкрадчивым голосом, от которого у многих послушников начинали дрожать колени. — Это впечатляющий результат.
— Я лишь исполнила долг, ваше преосвященство, — ответила Илэйн, глядя прямо в его глаза и стараясь не моргать. Ее голос звучал ровно, но внутри все сжималось:
«Неужели он не чувствует, что долг тут ни при чем? Неужели не видит?»
— Именно о долге я и желаю поговорить, — архиепископ чуть склонил голову, его взгляд прошелся по ее лицу, задержавшись на шраме, а затем опустился ниже, на скрытую перчаткой печать. — Из Мертвого Предела поступили тревожные вести. Разведчики сообщают о новой твари, которую они назвали Стенающим демоном. Эта тварь не просто убивает, сестра. Она пробуждает в людях похоть, принуждает их совершать поступки, несовместимые с чистотой нашего Ордена.
Он сделал короткую паузу, в течение которой его пальцы, украшенные единственным серебряным перстнем, легли на край стола и замерли в полной неподвижности. Илэйн казалось, что тишина длится вечность, как раз для того, чтобы она успела осознать весь ужас сказанного. Демон, питающийся похотью, против женщины с треснувшей печатью, которая только что познала гнев. Это ловушка. Ей нужно отказаться, сослаться на слабость, но она не могла.
— Орден отправляет отряд паладинов для зачистки карантинной зоны, и вы отправитесь с ними в качестве полевого целителя. Вы должны быть готовы исцелять тех, кто подвергнется осквернению, и возвращать их души к свету.
— Я понимаю свою задачу и не подведу Орден, — произнесла Илэйн. На самом деле она понимала лишь одно, что идет в бой уже раненой.
Люций неожиданно улыбнулся, но эта улыбка совсем не затронула его глаз.
— Я не сомневаюсь в вашей преданности, однако одной преданности недостаточно. Ваша старая печать, сестра, может не выдержать прямого столкновения с демоном подобной силы, а я не могу рисковать таким ценным целителем.
Он выдвинул ящик стола и извлек небольшую шкатулку из черного дерева с перламутровой инкрустацией. Откинув крышку, архиепископ показал Илэйн новую печать чистоты, которая выглядела как бесформенный сгусток серебряного света, запертый внутри стеклянной ампулы. Эта печать была усиленной и рассчитанной на все тело, а не только на правую руку. Илэйн сразу поняла ее назначение, не частичная блокировка эмоций, а полное духовное омертвение плоти, чтобы ни одно демоническое влияние не нашло отклика в живых нервах.
— Вам придется снять доспехи, сестра, — произнес Люций, в его голосе не прозвучало ни угрозы, ни сочувствия.
Илэйн неспешно поднялась со стула и принялась расстегивать доспехи, нагрудник, наплечники, а затем и наручи. Тяжелые пластины серебристой стали с мягким звоном ложились на каменный пол, и вскоре она осталась в простой полотняной рубахе без рукавов, открывавшей бледные руки до самых плеч. Холодный воздух кабинета сразу коснулся обнаженной кожи, вызывая крупные мурашки. Илэйн вдруг остро осознала, что трещина на запястье теперь ничем не прикрыта, и любой внимательный взгляд заметит багровую нить. Но Люций не смотрел на старую печать, он уже готовился ставить новую. Из шкатулки он взял серебряный стилос с острым концом и приблизился, ступая бесшумно, несмотря на массивность своих одеяний.
— Стойте неподвижно и не прерывайте дыхание, — велел он и начал чертить прямо по коже невидимые линии, читая древние формулы на языке, который Илэйн знала лишь по фрагментам изучаемых Орденом текстов. — Именем Первого Света запечатываю плоть сию от искушений мира и немощей естества. Да не проникнет в нее ни одно желание, не освященное долгом, и да не проснется в ней ничего, что противно Чистоте.
С каждым словом по телу разливался ледяной холод. Он просачивался под кожу, проникал в мышцы, обволакивал кости подобно льду. Илэйн вдруг поняла, что прежняя печать просто притупляла чувства, делала их далекими, как воспоминания. Новая же печать вымораживала саму способность чувствовать. Она не просто ограждала от искушений, она вырывала из тела все человеческое, превращая его в инструмент. Илэйн молча терпела, но где-то в глубине души копошился страх:
«А смогу ли я после этого исцелять? Ведь сегодня магия пришла только через гнев и боль. Если боли не станет, не станет и силы».
Но она отогнала эту мысль как еретическую. Вскоре она перестала ощущать собственное тело, оно превратилось в запертый футляр, обтянутый немеющей плотью. Даже сердце, казалось, перестало стучать. Когда ритуал завершился, новая печать не оставила на коже никаких видимых следов, но Илэйн чувствовала ее каждой клеточкой своего тела.
Она опустилась на одно колено и произнесла слова благодарности за дарованную защиту. Собственный голос прозвучал глухо, будто из-под воды, она с трудом узнала его.
— Встаньте, сестра, и ступайте готовиться к походу, — сказал Люций и отвел взгляд, давая понять, что аудиенция окончена.
Пока Илэйн поспешно одевалась, епископ отворил дверь и молча указал ей на выход, задержав на ней взгляд чуть дольше необходимого, словно сканируя состояние новой печати сквозь одежду. Илэйн покинула кабинет, унося в груди две спутанные эмоции: глубокую благодарность за то, что трещину не заметили, и глухую ненависть к себе за эту благодарность, граничащую с омерзением. Она ненавидела себя за то, что радовалась новому ледяному панцирю, который убивал в ней последние остатки живой души.
Она вернулась в личную молельню, которая представляла собой крошечную келью с каменным алтарем и единственной восковой свечой на почерневшем от времени подсвечнике. Илэйн опустилась на колени перед алтарем и попыталась молиться, но слова застревали в горле, а мысли рассыпались, стоило им коснуться внутренней ледяной пустоты, оставленной новой печатью. Она думала о том, что учит Орден, тело, временный сосуд для души, чем меньше оно чувствует, тем чище служение. Но сегодня именно тело, его гнев и стыд, спасло жизнь паладину. Как совместить это с догматами? Ответа не было. Илэйн выполняла ритуальные поклоны механически, душа же металась в тесной клетке, не в силах пробиться наружу.
Дверь тихо скрипнула, и в молельню вошел брат Кай с подносом в руках. Ему исполнилось девятнадцать лет, но его юношеское лицо с мягкими чертами все еще хранило следы восторженной наивности, которую не сумели стереть даже годы сурового послушничества. Он носил простую серую рясу, чуть коротковатую в рукавах, открывавшую худые запястья. Его пальцы сейчас заметно дрожали, потому что каждый визит к сестре Илэйн вызывал в нем трепет, граничащий с физической болью. На подносе стояла миска чечевичной похлебки, ломоть черного хлеба и кружка разбавленного водой вина. Кай поставил поднос на край алтаря и замер, не решаясь ни заговорить, ни уйти. Его глаза смотрели на Илэйн с неприкрытым обожанием, которое устав Ордена приравнивал к духовному блуду, на его бледных щеках проступил слабый румянец, выдававший запретную платоническую любовь с головой.
Илэйн резко поднялась с колен и повернулась к нему, ощутив в груди знакомый толчок глухого раздражения. Она знала, что раздражение, грех, но сейчас оно было приятным, хоть что-то пробивалось сквозь ледяную броню. Ее раздражала его робость, его преданный взгляд и вся та невысказанная нежность, которую она не имела права ни принять, ни осудить открыто. Любой отклик стал бы нарушением обета, а разговор на подобную тему повлек бы за собой расследование Марты.
— Брат Кай, устав запрещает послушникам входить в личную келью старшей сестры без вызова, — произнесла она ледяным тоном, но внутри успела мелькнуть мысль:
«Сегодня я уже сорвалась и магия сработала. Если сорвусь сейчас, что произойдет? Нельзя. С ним нельзя так». — Поставьте поднос у двери и немедленно удалитесь.
— Простите, сестра, я только хотел убедиться, что вы поели, потому что вы не выходили к общей трапезе уже двое суток, — проговорил Кай сбивчиво и отступил к порогу, едва не опрокинув кружку.
— Вы не должны следить за тем, выхожу ли я к трапезе, — отрезала Илэйн и отвернулась к алтарю, давая понять, что разговор завершен. Ей было тяжело видеть его боль, но еще тяжелее, осознавать, что она сама, пусть и невольно, питает в нем эту привязанность.
Кай выскользнул за дверь, оставив после себя ощущение неловкости, повисшее в воздухе густой пеленой. Илэйн осталась одна, в наступившей тишине она вдруг заметила, что кончики пальцев все еще теплятся, несмотря на печать. Это тепло пульсировало едва заметным золотистым свечением, похожим на тлеющий уголек. Оно было вызвано тем самым раздражением, которое она только что выплеснула на юного послушника. Сестра с ужасом уставилась на собственные руки, сжала пальцы в кулаки и прижала их к животу, загоняя искру обратно в мертвую плоть, пока никто не увидел этого предательского света.
Она осталась стоять на коленях перед алтарем, тишина кельи сомкнулась вокруг нее плотным кольцом. Свеча на почерневшем подсвечнике догорала, неровное пламя вздрагивало от каждого незаметного движения воздуха, тени на стенах шевелились, словно живые. Илэйн попыталась возобновить молитву, но слова падали в пустоту и гасли без ответа. Ее собственный голос казался ей чужим, лишенным всякого тепла, это отчуждение от звука собственной речи пугала ее сильнее, чем трещина на старой печати. Она замолчала и прислушалась к себе, стараясь уловить хоть что-то за толщей ледяного онемения, наложенного архиепископом. Новая печать работала безупречно, мир за пределами тела воспринимался теперь как сквозь слой плотного стекла. Илэйн слышала потрескивание свечи, слышала далекий звон колокола на вечерней службе, слышала даже собственное дыхание, но все это доносилось откуда-то издалека, лишенное вкуса и смысла.
Она подняла правую руку и поднесла запястье к свету свечи. Старая печать все еще хранила тончайшую багровую трещину, которая пересекала серебряные узоры наискось и пульсировала едва заметным светом. Илэйн провела по трещине кончиком указательного пальца левой руки и почувствовала исходящее из разлома тепло. Это тепло было совершенно чуждым тому холодному кокону, в который превратилось ее тело после ритуала Люция. Оно принадлежало прежней Илэйн, той, что еще помнила собственное тело живым и отзывчивым, способным ощущать прикосновение ткани к коже и тепло солнечного луча на лице. Она отдернула палец, но поздно, багровое свечение под кожей усилилось на короткий миг, по венам пробежала волна тепла, добравшаяся до плеча. Илэйн стиснула зубы и вжала запястье в колено, пытаясь задавить этот проблеск жизни физическим давлением. Боль немного помогла, и свечение погасло, оставив после себя лишь глухую ноющую пустоту, похожую на голод.
«Выходит, новая печать сильнее, но трещина все равно проводит чувства, — подумала она. — Как сосуд с тонкой пробоиной. Демон найдет эту пробоину. Обязательно найдет».
— Ты не должна этого чувствовать, — проговорила она шепотом, обращаясь к самой себе, и собственный голос прозвучал так сухо и холодно, чем напомнил ей голос сестры Марты. — Ты дала обет. Ты, сосуд чистоты, а не девка с рыночной площади.
Это слово, «девка», обожгло горло стыдом, она тут же пожалела о сказанном, потому что именно стыд являлся тем самым ключом, который отпирал запретную магию. Кончики пальцев снова потеплели, на этот раз быстрее и настойчивее, Илэйн в отчаянии сжала обе руки в кулаки, так что коротко остриженные ногти впились в ладони. Этот жест на мгновение вернул ее в детство, в тот день, когда мать кричала сквозь слезы, что Орден крадет души детей и превращает их в мертвые орудия. Илэйн тогда было семь лет, она не понимала смысла этих слов, но навсегда запомнила горячие капли материнской крови на своей щеке и жгучее желание никогда не стать такой же падшей, утратившей чистоту. Теперь, двадцать лет спустя, она сидела в келье и чувствовала, как внутри нее просыпается то, от чего она бежала всю сознательную жизнь. Мать оказалась права в одном, из нее действительно сделали орудие.
Она заставила себя подняться с колен и подошла к маленькому зарешеченному окну, выходившему во внутренний двор. Сквозь решетку она видела часть бескрайнего темно-синего неба и белую стену противоположного крыла, освещенную луной. Воздух, проникавший сквозь каменную кладку, был холоден. Илэйн прижалась лбом к решетке и закрыла глаза, пытаясь воскресить в памяти ощущение настоящего холода, от которого немеет кожа и перехватывает дыхание. Вместо него она снова почувствовала то самое тепло, поднимавшееся из запястья, в памяти всплыл образ раненого паладина. Его грязная рука на ее коже и хриплый шепот, полный непрошеной близости. Тот момент вторжения, пусть и вызванного демонической скверной, остался в ее сознании занозой, которую невозможно было извлечь ни молитвой, ни самобичеванием.
Она открыла глаза и посмотрела на свои руки, все еще сжатые в кулаки. Суставы побелели от напряжения, но золотистое свечение уже пробивалось сквозь кожу, делая пальцы полупрозрачными. Это зрелище одновременно ужасало и завораживало ее, потому что напоминало о временах послушничества, когда магия еще казалась даром, а не проклятием, и когда каждое исцеление приносило чувство наполненности, а не ледяного опустошения. Илэйн медленно, словно против воли, разжала пальцы и позволила свету выплеснуться наружу. Маленькое золотистое облачко закружилось над ее ладонью, освещая скудную обстановку кельи. В этом свете даже грубые стены казались мягче, и на мгновение Илэйн почувствовала что-то отдаленно похожее на успокоение. Но уже в следующий миг она осознала, что делает, и в ужасе захлопнула ладонь, погасив сияние. Ей показалось, что весь Орден сейчас увидел ее предательство через стены, что архиепископ Люций уже отдает приказ Марте, а брат Кай стоит под дверью и подслушивает ее падение. А может, и не показалось. Может, Марта уже идет сюда.
— Я не стану такой, как она, — произнесла Илэйн с вызовом. — Я справлюсь. Печать можно укрепить, чувства можно подавить, а тело заставить молчать.
Она вернулась к алтарю и задула свечу, погрузив келью в полную темноту. Без света стало немного легче, потому что исчезла необходимость видеть собственное лицо. Илэйн опустилась на жесткое ложе, покрытое одним только шерстяным одеялом без всякой подстилки, и уставилась в потолок, терявшийся во мраке. Она заставила себя думать о предстоящем походе в Мертвый Предел, о демоне, которого предстояло изгнать, о паладинах, чьи жизни будут зависеть от ее исцеляющей силы. Эти мысли всегда приносили ей подобие покоя, потому что служба была единственным оправданием ее существования, единственным смыслом, который никто не мог у нее отнять. Но сейчас даже служба казалась ей зыбкой и ненадежной, как треснувший камень под ногой, потому что магия отныне питалась не светом, а запретными чувствами. Никто не мог предсказать, проснется ли она в решающий момент или останется глуха, как в первые минуты у операционного стола. Она знала одно, там, в Пределе, ей придется выбирать между смертью отряда и собственным падением и она еще не знала, что выберет.
В дверь постучали, Илэйн сразу узнала манеру брата Кая. Она не стала подниматься с ложа, лишь повернула голову к двери.
— Сестра, капитан Орвин передает, что отряд выступает на рассвете, и вам надлежит быть у восточных ворот с первым ударом колокола, — произнес юный послушник, его голос дрожал чуть меньше обычного, словно он репетировал эту фразу.
— Я услышала, брат Кай, ступайте, — ответила Илэйн, не открывая двери, и добавила после короткой паузы: — И не приходите больше без вызова, я предупреждала вас.
— Да, сестра, простите, сестра, — донеслось из-за двери, и быстрые шаги затихли в конце коридора.
Илэйн осталась в темноте одна, вместе с темнотой вернулся и рой мыслей. Она понимала, что Мертвый Предел встретит ее не особо радушно. Перед рассветом, когда небо за окном начало сереть, она поднялась с ложа и начала облачаться в доспехи, затягивая каждую пряжку с такой силой, будто готовится к самому важному сражению в жизни. Ей предстоит сражаться не только с порождениями тьмы, но и с собственной природой, которую Орден приказал ей ненавидеть. Но где-то в самой глубине ледяного панциря уже зрела мысль:
«А что, если моя природа, не враг, а единственный союзник?»
Илэйн вдавила эту мысль обратно во тьму, застегнула последнюю пряжку и шагнула к двери навстречу рассвету.