Печать Лилит

Глава 1. Ирландский паб

Я — Убик. Я был до того, как возникла Вселенная. Я создал солнца. Я создал миры. Я создал живые существа и расселил их там, где они обитают. Они идут туда, куда я говорю, и делают то, что я велю. Я — слово, и никто не знает моего подлинного имени. Оно никогда не будет произнесено. Я назвал себя Убиком, но это не имя. Я — есть. Я буду во веки веков.

— Филип К. Дик, «Убик»

Она села слева от меня так буднично, будто просто искала свободный стул.

Разодетая красотка: платье с глубоким вырезом, каблуки, блеск на ключицах. Бармен — рыжий, с вытатуированным клевером на запястье — уже тянулся к бокалам, улыбался шире обычного, спрашивал что-нибудь про джин или про «что порекомендуете девушке». Она ответила коротко, почти лениво, и он кивнул так, будто принял заказ у звезды. Никто не обернулся. Никто не увидел рожек. На миг — только мне — показалось, что над её висками дрогнул воздух, как от жара над асфальтом. Потом она посмотрела на меня — невинно и порочно сразу — и уголок рта дрогнул:

— Ну что, Билл. Скучал?

Я моргнул — и стойка снова была пуста. Только кружка портера, ноутбук и чужой смех в глубине зала. Бармен протирал бокал и насвистывал, будто ничего не случилось.

Что за чёрт.

Так. Отмотаем назад. Как я здесь оказался — в этом жалком состоянии, с долгами, с романом, который мечтал написать всю жизнь и так и не написал?

Меня зовут Марк. Живу в Москве. А Билл — кличка: когда-то мы с одноклассниками смотрели «С широко закрытыми глазами», и Гош сказал: «Ну ты ж чисто тот доктор — шляешься по ночи, ищешь, чего сам не знаешь». Прилипло. Теперь даже в чате встречи пишут: «Билл, ты будешь?» — и я откликаюсь, будто и правда Харфорд, только без костюма и без жены.

В этот вечер я оказался в ирландском пабе на Профсоюзной — не по плану из дома, а после встречи одноклассников. Собирались у бывшей физручки. В школе её звали Надей; сейчас она просит звать Ингой — «энергия имени», говорит, и смотрит так, будто видит сквозь рёбра. Квартира у неё небольшая, пахнет благовониями и чем-то травяным из чайника. На полу — коврик для йоги, на полке — камни, карты, книжка про чакры с заломанной закладкой. Когда-то после школы она устроилась в кино: готовила реквизит к съёмкам, договаривалась о локациях. Даже познакомилась с Депардье — и вот уже показывает на телефоне фото, где она рядом с ним, оба улыбаются в объектив, как будто так и надо.

— Билл, подойди, — Инга перехватила меня ещё в коридоре, не дав раздеться до конца. — У тебя сегодня поле… рваное. Как будто кто-то тянет нитку из свитера. Ты в последнее время с кем-то… тяжёлым?

— С жизнью, — ответил я. — Она тяжёлая.

Она кивнула серьёзно, будто я назвал диагноз, и потащила в комнату, где уже сидели свои.

Гош — Игорь, всё тот же: не женился, шутит про свободу, а глаза иногда останавливаются на пустой стене дольше, чем нужно. Подрабатывает на мероприятиях — свет, звук, «чтоб красиво щёлкнуло». Сейчас заказов мало, поэтому ставит домофоны, перебивается как может. Рядом Олеся — та самая, в которую он когда-то был влюблён по-настоящему. Она его отвергла ещё в десятом; сейчас у неё двое детей, и она показывает фото с телефона так, будто это броня. Гош смеётся над фото громче всех — и чуть быстрее.

Мила тоже в разводе. Со Стёпой они когда-то были вместе — это все помнят, — но она на нём не застряла. Ездит по городам, организует вечеринки для знакомств, всякие социальные активности: «чтобы люди не сидели в четырёх стенах и не ныли». Говорит быстро, глазами блестит — видно, что ей это нравится больше, чем брак.

Алёна Крылова — умная до скрипа. Где-то при университете, с бумагами, грантами, списками: знает половины профессоров в очках поимённо. В разводе. Мальчик и девочка. Возит детей на сборы от института, постит классные фото природы — и в разрешённые сети, и в те, про которые лучше не спрашивать вслух. Листает ленту прямо за столом: закат над водой, мох на камне, чья-то рука в кадре для масштаба.

— Смотри, это под Тверью, — говорит она спокойно. — Профессор С. сказал, что там раньше стояла станция… Ну, в общем, красиво.

Яна сияет так, что даже Ингины камни, кажется, нагреваются:

— Я выхожу замуж. За испанца. То есть он вроде португалец по паспорту, но живёт в Испании… Короче, уезжаю. Солнце, море, и чтобы никто не спрашивал «ну когда уже?»

— Вот это поворот, — говорит Олеся. — А дети?

— Пока никаких. Сначала свадьба, потом разберёмся. Билл, а ты как? Ты же… у тебя же семья была?

Вот тут все смотрят на меня. Не зло — с тем любопытством, каким одноклассники меряют чужие разводы: «у кого хуже».

— Развёлся, — говорю. — Четверо детей. Сначала остались в деревне с… с ней. С Анчеус. Потом старшая переехала ко мне в Москву. Я живу с мамой в двушке. Одну большую комнату разделили — получилось почти как две. Тесно, но хоть рядом.

— Анчеус? — Яна хмурится. — Это кличка?

— Кличка. Зовут Анжела. Но Анчеус — точнее. Она там, в деревне, нашла себе кого-то. Коровы, лошади, огород. Детей приучает к этому делу — мол, лопата в смутные времена нужнее компьютера. Верит, что города скоро подохнут от голода и перенаселения, и все попрут обратно в деревни. Электричество — иллюзия, говорит. А навоз — правда.

— Жесть, — тихо выдаёт Гош.

— Энергия земли, — кивает Инга, как будто это подтверждение её теории. — Она чувствует цикл. А ты, Билл, из цикла выпал. Потому и рвёшься.

— Я просто хочу, чтоб меня полчаса никто не лечил, — говорю я.

Смеются. Ещё полчаса — новости, тосты «за тех, кого нет». Мила рассказывает про вечеринку в Казани на следующей неделе. Алёна показывает ещё одно фото — туман и сосны — и имя профессора, которого я всё равно не запомню. Олеся листает детские снимки. Гош мнётся: «Ну домофоны — это тоже инженерия, если вдуматься». Я слушаю и думаю: вот она, чужая собранная жизнь — Испания, университет, Депардье на экране, свет и звук в простое. А у меня в голове только недописанный файл романа.