Печать Скорпиона

Глава 1. Долговая яма

Глава 1. Долговая яма

Дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома, отсчитывающего последние секунды жизни — той жизни, что была у меня еще вчера. Я сидела на холодном полу ванной, прижимаясь спиной к чугунному боку ванны, и смотрела на экран телефона. Цифры на нем не умещались в голове. Они ползли, множились, пульсировали красным, как кровь на белой простыне. Семь миллионов триста сорок две тысячи рублей. С процентами — в полтора раза больше.

Мои пальцы дрожали так сильно, что телефон выскользнул и упал экраном вниз на кафельную плитку. Трещина разбежалась паутиной, и мне показалось, что это треснуло что-то внутри меня самой. Позвоночник? Сердце? Я не знала. Боль была везде и нигде конкретно — тупая, всепоглощающая, как ватное одеяло, которым душат во сне.

Стас. Мой Стас. Мужчина, с которым я прожила три года, которому я варила кофе по утрам ровно той температуры, что он любил, которому я гладила рубашки так, чтобы стрелки на рукавах были безупречны, который шептал мне на ухо, что я — его главное сокровище. Он исчез. Испарился, как капля воды на раскаленной сковороде, оставив после себя только гулкую пустоту в квартире и этот чудовищный, нереальный долг.

Его бизнес. Ох, этот чертов бизнес, о котором он говорил с таким вдохновением. Оптовая торговля, потом логистика, потом что-то еще. Я никогда не вникала. Глупая, доверчивая Анна. Анна-цветочек, Анна-бабочка, как называла меня покойная мама. Бабочке не место в мире волков. Мне говорили — нос не дорос лезть в документы. Я кивала и подписывала там, где он показывал пальцем. Доверенность. Поручительство. Договор займа.

Теперь эти бумажки всплыли, как тела утопленников со дна реки.

Я закрыла глаза и попыталась дышать. Вдох — на четыре счета. Задержка — на семь. Выдох — на восемь. Так учил психотерапевт, к которому я ходила после смерти мамы. Тогда это помогало. Сейчас — нет. Сейчас при каждом выдохе из груди вырывался то ли всхлип, то ли скулеж — жалкий, животный звук, от которого становилось еще тоньше и гаже.

Телефон завибрировал, и по вибрирующему звуку о кафель я поняла, что он жив. Звонок. Снова звонок. Я перевернула телефон. Номер незнакомый, но я уже знала, кто это. Коллекторы. Они звонили каждые полчаса, как по расписанию. У них была какая-то своя, особая интонация — не грубая, не хамская, но пробирающая до костей, как холодный сквозняк. Вежливая такая интонация. С ней предлагают не затягивать, найти варианты, продать имущество. «Вы же понимаете, Анна Сергеевна, мы не можем ждать вечно».

Я сбросила. Потом еще раз. Потом выключила звук совсем. Тишина в ванной стала почти осязаемой — плотной, как вода. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Мне тридцать один год. У меня есть квартира, доставшаяся от родителей, — та самая, в которой я сейчас сижу и которую, видимо, скоро отнимут. У меня есть старая «Тойота», купленная еще в те времена, когда я работала в архитектурном бюро и верила, что жизнь будет прямой и светлой, как проспект в солнечный день. У меня есть диплом архитектора, пылящийся в ящике стола. И у меня есть семь миллионов долга.

Архитектор. Смешно. Я проектировала дома, в которых никогда не буду жить. Я вычерчивала линии, продумывала пространство, свет, воздух — и ничего не видела в собственной жизни. Как можно быть такой слепой?

В дверь позвонили. Я вздрогнула всем телом, дернулась, ударилась локтем о ванну. Искры из глаз. Три звонка — длинный, два коротких. Так звонила Катя. Только Катя. Я не двигалась. Пусть уходит. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой: с размазанной тушью, в старой растянутой футболке, с диким, затравленным взглядом. Но она не уходила. Пауза — и снова звонки. Упрямая Катька. Мы дружили с института. Она была из тех людей, которые врываются в твою жизнь без стука и остаются там навсегда, нравится тебе это или нет.

Я поднялась. Ноги затекли, их покалывало тысячей иголок. Колени подламывались, когда я шла по коридору. В зеркале у двери мелькнуло мое отражение — бледное, с темными провалами глаз, с волосами, собранными в кривой пучок. Жалкое зрелище. Я открыла дверь.

Катя стояла на пороге, как всегда безупречная. Высокая, с идеальной осанкой, с копной платиновых волос, уложенных волосок к волоску. На ней был черный брючный костюм, который сидел как вторая кожа, и туфли на шпильке, несмотря на дождь. От нее пахло дорогими духами — что-то горьковатое, с нотами пачули и белого мускуса. Хостес. Так она называла свою работу. Я не спрашивала подробностей, и она не рассказывала.

— Анька, — выдохнула она, окинув меня цепким взглядом. — Ты не отвечала. Пять дней, Ань. Пять дней.

Она шагнула в квартиру, даже не спрашивая разрешения, скинула туфли и, не глядя, повесила плащ на крючок. Катя всегда вела себя так, будто весь мир — ее собственная гостиная.

— Я не могла, — прошептала я. Голос был сиплым и чужим. Я, кажется, не разговаривала уже несколько дней — только с коллекторами, да и то односложно.

— Боже, да ты посмотри на себя.

Катя взяла меня за плечи и развернула к свету. Ее пальцы были прохладными и твердыми. Она прищурилась, разглядывая мое лицо, потом перевела взгляд на коридор, на гору немытой посуды, видневшуюся в проеме кухни, на ворох одежды на стуле, на пыль, осевшую серой пеленой на всех поверхностях, и все поняла без слов.

— Стас, — сказала она. Это был не вопрос. Утверждение. Как топором по дереву.

— Он пропал. Кредиты. Все на мне. Катя, это конец. Я не знаю, что делать. У меня нет никого. Ни денег, ни друзей, ни... ничего.

Слезы все-таки хлынули — горячие, злые, отчаянные. Я зажимала рот ладонью, кусала костяшки пальцев, но это не помогало. Плечи тряслись, из горла вырывались рыдания, похожие на лай.

Катя молча прижала меня к себе. Пахло ее духами и дождем. Она не шептала утешений, не гладила по голове — просто держала, давая выплакаться в дорогой шелк блузки. Потом, когда я затихла, всхлипывая и икая, она отстранилась и, глядя мне прямо в глаза, сказала то, что перевернуло мою жизнь: