Печать Возрождения

Глава 7. Осколки тайны

Виктор отступил, впуская гостя. Тот молча прошёл внутрь и остановился у камина. Высокая фигура незнакомца заслонила собой свет из холла, а на стенах заплясали длинные тени. Он протянул к жару ладони, затем медленно откинул капюшон. Свет от очага блеснул на серебряном кресте у него на шее. В комнате нарастало тревожное ожидание.

Виктор всмотрелся. Черты изменились, но глаза он узнал сразу.

— Отец?.. — голос его сорвался на шёпот. — Мы думали, что ты...

— Знаю, — ответил Джордж. — Я должен был вернуться раньше… но не смог.

Виктор нахмурился на этих словах, но не перебил.

Старик тяжело опустился в кресло у очага.

— Вы сами всё скоро поймёте, — вздохнул он, опустив голову.

Эндрю и Вероника замерли в тени у стены. Эндрю, по привычке художника, вглядывался в детали, в то, как свет от огня играет на серебряном кресте старика, как дрожит жилка на виске у отца. Вероника же молча наблюдала, но чувствовала, как комната сжимается от невысказанных слов.

Хизер неспешно подошла к Джорджу и обняла его.

— Мы так долго тебя ждали.

Старик устало прижал её ладонь к груди.

— Я тоже...

Логан застыл у очага. Пальцы всё сильнее впивались в край каминной полки.

— Ты решил, что можно просто вернуться и сделать вид, будто ничего не было?

Виктор повернулся к нему.

— Логан...

— Семь лет, — сказал тот глухо. — Семь долгих лет мы не знали, жив ты или мёртв.

Лицо Джорджа осталось неподвижным.

— Обстоятельства держали меня дольше, чем я хотел…

— Конечно, ты всегда умел исчезать, — сухо бросил Логан.

— Милый, хватит, — вмешалась Хизер.

— Нет, пусть скажет! — У Логана сжался кулак.

Эндрю вздрогнул. В груди кольнуло — чужая эмоция, не его. Он втянул голову в плечи, будто принял удар вместе с отцом.

— Брат, прекрати, — сказал Виктор.

Хизер коснулась плеча супруга.

— Дорогой... Джордж с нами. Ненавидеть его можешь потом, но сейчас...

Логан отвернулся, глотая режущие слова.

— Несмотря ни на что... — выдавил он, — хорошо, что ты жив.

Мэри стояла чуть в стороне. После слов Логана она осталась неподвижной, с тем же напряжённым выражением лица. Молчание не требовало пояснений, оно и было ответом.

На мгновение всё затихло. Джордж посмотрел на внуков и тут же опустил голову, боясь увидеть осуждение.

— Дети, подойдите, — поймав взгляд отца, позвал Виктор. — Ваш дедушка вернулся.

Вероника стояла на месте не двигаясь, только глаза выдавали то, что творилось внутри.

Эндрю недоверчиво приблизился, вглядываясь в лицо старика: морщины, крест, серебристые волосы. Но главное, тот прищур, с которым дед когда-то рассказывал сказки. В груди разлилось давно забытое тепло.

— А почему тебя так долго не было? — спросил Эндрю, не выдержав.

Джордж чуть наклонил голову, взвешивая, что можно сказать, а что лучше держать при себе.

— Иногда, чтобы уберечь семью, приходится стать для неё чужим.

Он сдавил крест в пальцах — единственное, что держало его все эти годы.

— Уберечь? — неожиданно спросила Вероника. — От чего?

— Пока не время говорить об этом. Просто я рад, что снова рядом.

Он произнёс это спокойно, но внутри каждое слово оставляло каменную тяжесть. Его глаза скользили по лицам детей, выискивая хоть крупицу доверия, той самой, которой так не хватало ему в собственной душе.

Старик помедлил, потом вынул из кармана сюртука небольшую шкатулку с пер ламутровыми вставками. Проведя ладонью по расписной поверхности, Джордж протянул её внукам.

— Это для вас.

— А что внутри? — Эндрю вытянул шею.

— Артефакт рода, — ответил Джордж.

Лицо его застыло, губы сжались в линию.

— Есть силы, что дарят свободу. А есть и те, что навязывают порядок — надёжный, но неживой.

Братья переглянулись. Логан смотрел настороженно. Виктор и сам чувствовал ту же борьбу: часть души хотела поверить, что всё будет так, как раньше, но другая шептала, что за возвращением отца грядёт нечто большее.

Шкатулка притянула взгляд Эндрю, как чёрная дыра. Краем глаза он уловил Веронику: та стояла, задумчиво разглядывая узоры. Подушечки её пальцев скользнули по резному верху. Лёд кольнул в запястье, и тут же отступил, уступая место обжигающему жару. В этот миг перед ней вспыхнул тот самый женский взгляд, слишком живой для старой фотографии. Дыхание сбилось. На мгновение показалось, что женщина с фотографии стоит здесь по-настоящему.

Эндрю дёрнулся. Запах хвои вдруг исчез, сменившись сухим, пыльным привкусом чужого страха. Он повернулся к Веронике: та прижимала руку к груди, лицо свело болью. Осознание пришло мгновенно — внутри отзывалось её страдание. Он никогда раньше не чувствовал её так ясно. Что-то изменилось.

Джордж потянулся к крышке, но Мэри его остановила.

— На сегодня достаточно чудес, — сказала она. — Откроем её утром.

— Пусть будет так, — кивнул Джордж и поставил шкатулку на полку.

Он чуть заметно кивнул Виктору и первым ушёл вглубь дома.

Мэри положила ладонь на плечо Вероники.

— Пойдём. Дадим ему время.

Семья расходилась по комнатам. Никто не проронил ни слова. Но не от равнодушия, а от невозможности найти хотя бы одно, что не звучало бы фальшиво.

Гостиная опустела.

Огонь ещё дышал под каминной решёткой, бросая на стены затаённые тени. Где-то наверху скрипнула половица. Дом не спал.