«печать. запретная охота»

ПРОЛОГ Тот, кто целует смерть

Капли дождя барабанили по витражным стёклам дворцовой опочивальни, превращая лунный свет в дрожащие кровавые блики. Запах ладана и увядших лилий стоял в комнате такой густой, что им можно было подавиться. Свечи горели ровно, без малейшего колебания пламени, словно сама комната затаила дыхание.

Кайан Вейн стоял у огромного балдахинного ложа, занавешенного тяжёлым бархатом цвета воронова крыла. Под этим бархатом лежала она. Её звали Лорен. Двадцать три года. Огненно-рыжие волосы, усыпавшие подушку, и тонкая, почти фарфоровая шея. Она всё ещё была прекрасна.

И мертва уже семь минут.

Семь минут — это много. Семь минут — это целая вечность, за которую тело начинает остывать, а губы — бледнеть, вбирая в себя ту самую синеву, которую так боятся живые. Но Кайан не боялся смерти. Он был с ней на «ты» уже двести тридцать семь лет. Он носил её на своей груди, как второе сердце.

Он медленно подошёл к изголовью. Его серебряные глаза — глаза хищника, который слишком долго голодал — скользнули по лицу девушки. Красивое, спокойное лицо. Смерть была к ней милосердна: она не исказила её черты гримасой ужаса. Лорен словно уснула, ожидая поцелуя принца, который разбудит её ото сна.

«Прости, — мысленно произнёс он. — Я не принц. Я — пожиратель».

Он поднёс руку к её лицу. Кончики его пальцев замерли в миллиметре от её щеки. Даже мёртвая, она источала магию. Тонкую, изящную, как паутинка, магию огня, которая струилась в её крови. Он чувствовал её всеми порами своей кожи, и от этого в груди начинал закипать тот самый голод, который терзал его каждую минуту последние два столетия.

Печать на его груди — чёрный, пульсирующий узор, похожий на спящего скорпиона, — начала шевелиться.

— Прости, — повторил он вслух. Его голос был низким, хриплым, словно он не разговаривал несколько дней. А может, так и было. — Но я должен.

Он откинул тяжёлые занавески, и лунный свет упал на тело девушки. Она была обнажена. И на её левом запястье красовался идеально ровный надрез — не кровоточащий, а словно нарисованный тончайшим лезвием. Этот надрез был не просто порезом. Это был символ. Круг с перечёркнутой волной внутри. Печать жертвоприношения.

Кайан поморщился. Третья за неделю. Третья девушка из высшего света, убитая с одинаковым почерком, и она оказалась в его постели. Ирония судьбы? Или чей-то злой умысел? Когда его люди нашли её тело, она уже была мертва, но кто-то позаботился о том, чтобы её магия не рассеялась, чтобы она осталась нетронутой. Для него. Для Кайана.

Он сел на край кровати. Пружины тихо скрипнули под его весом. Он был высоким — слишком высоким для обычного человека — и широкоплечим. Его чёрные волосы были влажными от уличной сырости, и прядь упала на глаза. Он не убрал её. Он смотрел на мёртвую девушку и чувствовал, как его Печать пульсирует в такт последним всплескам её угасающей магии.

— Я дам тебе уйти красиво, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Честь умереть от поцелуя Арха. Такая судьба выпадает не каждой.

Он коснулся её губ своими. Его губы были горячими, почти обжигающими, в то время как её — ледяными. Этот контраст обжёг его. Он закрыл глаза и позволил своей сущности вырваться наружу.

Печать на его груди вспыхнула алым светом, озарив всю спальню на долю секунды. Кайан вдохнул. Он вдыхал не воздух — он вдыхал её магию, её жизненный сок, её последнее «я». Тонкая огненная нить, что теплилась в её венах, выскользнула из тела, прошла через поцелуй и впиталась в его язык, нёбо, горло.

Он чувствовал её вкус. Вишня. Горький шоколад. И страх. Почему-то всегда страх. Даже мёртвые боялись его.

Тело Лорен под ним начало меняться. Кожа сначала пошла рябью, словно от порыва ветра, затем стала серой, пепельной. Её огненные волосы, только что сиявшие в лунном свете, превратились в белёсую пыль. Она рассыпалась у него под пальцами, словно высушенная роза, которую нечаянно сжали в кулаке.

Кайан открыл глаза и посмотрел на пустую кровать. Чёрный бархат теперь лежал на чёрном пепле, от которого остался лишь контур женского тела. Тающий контур. Прядь его волос, упавшая на лоб, теперь была испачкана серой пылью. Он не стряхнул её.

По его венам разлилась теплота. Та самая, которая делала его человеком хотя бы на час. Его сердце, которое почти не билось с того дня, как на него наложили проклятие, сделало три сильных толчка. Он снова был жив. Снова чувствовал. Снова мог ненавидеть и желать.

Но это длилось недолго.

Он подошёл к высокому зеркалу в позолоченной раме, стоявшему в углу комнаты. Стекло было чистым, идеальным, и оно безжалостно отражало правду.

На Кайана смотрело божественно красивое лицо. Скульптурные скулы, прямой нос, чувственные губы, которые так любили целовать мёртвых. Только глаза выдавали в нём нечеловека — серебряные, с вертикальными зрачками, как у змеи или дракона. Но это было ещё не всё.

Он медленно, почти нехотя, расстегнул чёрный камзол. Ткань скользнула вниз, обнажая его торс — бледный, испещрённый шрамами, которые он заработал за века сражений. Идеальная мужская фигура. Но на груди, чуть выше сердца, пульсировала Печать.

Это была не просто татуировка. Это было живое существо. Тьма, свитая в узел, которая шевелилась, дышала, питалась. Она была в форме скорпиона, но иногда, когда голод становился невыносимым, её контуры расплывались, превращаясь в щупальца, которые тянулись наружу, к свету, к теплу, к жизни.

Кайан провёл пальцем по Печати. Она обожгла его холодом.

— Сыта? — спросил он собственное отражение. — Нет, конечно. Ты никогда не сыта.

Он сжал кулак, и зеркало пошло трещинами. Его лицо исказилось в отражении, разбилось на сотню осколков, но он всё равно видел себя — вечно голодного монстра в теле красавца.

Он вспомнил вкус вишни и горького шоколада. Третья за неделю. Но он не ощущал вины. Он уже давно перестал. В конце концов, эти девушки были мертвы ещё до того, как он прикоснулся к ним. Кто-то убивал их и оставлял ему, как подношение. Он просто забирал то, что утекало, то, что уже никому не было нужно.