Печенье с шалфеем и медом для дочери дракона

Глава 6. Женщина, нарисованная мелками и красками

Следующие два дня пролетают для Афины одновременно медленно и стремительно. Впервые за много лет, если не за всю жизнь, осень для нее не измеряется моментами между звонком на урок и с него. В конце концов, сначала школа, потом университет, потом работа...

Афина играет с Миели в том же волшебном кукольном домике, где дракон по-прежнему сторожит крышу. Играет в прятки в саду, где листья с каждым днем становятся все золотистее. Она даже пытается учить с Миели местный алфавит, обнаружив в библиотеке, куда их однажды завел Лириан, то, что похоже на обычные детские прописи.

Чтение — это определенно самый странный опыт из всех. Символы на странице выглядят абсолютно чуждыми: извилистые линии и точки, словно она пытается изучать иероглифы вместо букв. Но когда Афина смотрит на них и спрашивает у Миели, что там написано, ответ приходит к ней сам собой. Это даже словно назвать переводом, скорее... сам смысл? Как будто что-то внутри нее тихо шепчет: «Кот сидит на коврике», «Солнце светит ярко».

Это чувство одновременно восхитительное и жутковатое: словно внутри нее есть кто-то, кто знает больше, чем она сама. Или нечто, омолодившее ее, дало ей и эту небольшую помощь.

Впрочем, постепенно Афина обживается.

Красный научил ее, как зажечь камин в ее комнате одним прикосновением к определенному камню. Она узнала, что Руфф обожает, когда ему чешут за ухом. Она поняла, что Миели терпеть не может рисовую кашу, если в нее не добавят мед.

И, конечно, она замечает перемену в Лириане.

Или скорее в его поведении. Он уже не появляется призраком в конце коридора и не замирает у каждого окна. Теперь он просто иногда оказывается поблизости: читает в гостиной, когда они с Миели играют неподалеку, или работает в саду с Синим, подрезая какие-то необычные, светящиеся изнутри цветы.

Его взгляд уже куда менее колючий и изучающий. Похоже, он начинает ей доверять. Хотя бы чуть-чуть. И эта крошечная доля доверия, дарованная таким существом, греет изнутри.

На третий день незадолго до обеда они с Миели решают порисовать. Или скорее Миели решает порисовать, а Афина с радостью соглашается.

Фиолетовый приносит им большой лист плотной, слегка шершавой бумаги, и коробку с волшебными мелками и красками. Мелки меняют оттенок в зависимости от нажима, а краски, стоит только подумать о цвете, тут же смешиваются на палитре до нужного оттенка.

Удивительно, но магия красок работает и на Афине.

Миели сосредоточенно водит кистью, высунув кончик языка от усердия. Она рисует двухэтажный дом, цветы выше крыши, себя и Руффа. А потом, в углу листа, добавляет еще одну фигуру. Женщину в длинном платье, с распущенными волосами.

— Это мама, — просто говорит Миели, не отрываясь от рисунка.

Афина кивает, осторожно добавляя к своему пейзажу облако.

— Она… очень красивая, — замечает она, не зная, что еще сказать.

Она не знает, насколько свежа эта рана, насколько давно матери с ними нет. Дети, конечно, порой справляются лучше взрослых, но Афина помнит свои первые недели после похорон, когда она едва ли находила в себе силы встать с кровати.

Даже если они просто развелись... хотя в развод Афина не верит: слишком уж много портретов этой женщины вокруг.

— Ее нет, — продолжает Миели. — Папа говорит, что из-за плохих людей. Из-за них же тут теперь барьер. Чтобы плохие люди не пришли и ко мне.

Рука Афины с кисточкой замирает. Краска с кончика капает на бумагу, растекаясь кроваво-красным пятном по нарисованной ею траве, совсем не похожая на цветок.

Не «ушла».

Не «расстались».

«Нет из-за плохих людей».

И барьер, который она почувствовала — это не просто защита, а крепость, построенная после трагедии, частокол из магии и боли.

Мать Миели убили. И Лириан остался один с крошечной дочерью в мире, где «плохие люди» были достаточно сильны, чтобы убить дракониху. Если, конечно, она была драконихой.

— Мне жаль, — тихо выдыхает Афина, и это единственные подходящие слова во всей вселенной.

Все остальное — пустой звук.

Миели, наконец, отрывает взгляд от рисунка. В ее глазах нет слез, лишь глубокая, не по-детски серьезная грусть, как у очень старого, много повидавшего существа.

— Я почти ее не помню. Не по-настоящему, — очень тихо признается она, почти шепча. — Иногда снится, что она обнимает. И поет, но я не помню слов. Только портреты.

Она замолкает, уставившись на рисунок. Афина тут же откладывает свою кисть, оборачивается к Миели и просто открывает объятия, как открывают дверь в теплый дом попавшему под дождь.

Миели смотрит на нее недолго, быстро-быстро моргая, а потом падает в объятия, как тряпичная кукла. Она утыкается лицом в складки платья и тихо плачет, дрожа всем телом.

Афина молча гладит ее по спине, по темным, шелковистым волосам. Она не говорит «все будет хорошо», потому что не может давать таких обещаний. Не говорит «мама на небесах», потому что не знает, как устроен загробный мир драконов и магов.

Она просто держит ее, позволяя по-настоящему выплакаться.