Печенье судьбы. Соблазнить ректора

Глава 5. Воспитание. 

Ариадет.

Главный корпус, знакомая приёмная и мужчина, который приносил мне записку в библиотеку.

Кажется, он был впечатлен пожаловавшей делегацией.

— Месье Торнвуд вас ожидает, — указал на дверь.

В кабинет ректора меня втолкнули, как провинившегося ребенка.

Вот только раскаяния я совсем не ощущала.

Кроме четверых хулиганов, от моего зелья никто не пострадал.

Да, дыма было больше, чем планировалось. Но все этюданты спрятались на полу, а дым висел высоко над столами.

Всё, что выше пояса, окрасилось только у Фредерика и Селесты — они стояли к котлу ближе всех и, вместо того чтобы отойти, как Тео и Люсиль, упрямо застыли и ждали, пока зелье испарится.

Тео и Люсиль стали лишь слегка синеватыми, а вот наши главные затейщики приняли окрас цветка незабудки. Хорошее напоминание, что голова дана, чтобы думать, а не только есть.

Но ведь ректору об этом не скажешь. Вот я и молчала.

Пока месье Торнвуд слушал ужасающие рассказы о моей “непозволительной вольности”, я разглядывала пол.

Рассказ мадам Бушар был воистину впечатляющим.

Именно она первой прибежала в лабораторию, несмотря на то что корпус бытовых чар находился дальше всех.

То, что старая ведьма оказалась возле нашего кабинета, никого не удивило. Зато ее крики услышал месье Дюваль. Последней и с видом полной растерянности — на место происшествия прибежала мадам Фонтен.

Ну и, конечно же, мадам старая карга изложила ректору версию пострадавших хулиганов: злобная и мстительная буржуа решила показать всем, что умеет делать пакости даже без дара, и из зависти напала на бедных аристократов.

Слова других этюданток в расчёт не брались — ведь они такие же “бездарности”, как я.

А вот слезы и всхлипы мадемуазель, дочери королевского казначея, повергли мадам Бушар в ярость.

— Выгнать эту буржуа, запретить пользоваться даром и близко не подпускать к Шалоту, а тем более к Академии! — потребовала злая профессор.

Кажется, она всерьёз меня невзлюбила и не успокоится, пока не выгонит.

— А лучше вообще выслать из Версалии и запретить появляться тут чаще двух раз в год и то на праздники, — шепотом огрызнулась я.

Именно такое наказание когда-то придумал король Валериан для моих родителей.

По этой причине мы с бабушкой жили вдвоём.

Когда я родилась, отца отозвали обратно в Ладанию. А мне уехать не позволили — пока не откроется дар.

Мама пыталась забрать меня через переговоры между королевствами. Всё-таки отец был аристократом, послом и приближенным короля Огюста Детона. Ничего у неё не вышло.

Тогда они вернулись в Версалию. Правда, ненадолго.

Спустя пять безоблачных лет мама узнала, что снова в положении. Подвергать риску второго ребёнка было глупо — ведь неизвестно, будет ли у малыша дар.

Отца всё чаще вызывали в родное королевство, а расставания для них были мучительны. После долгих слёз и совещаний меня оставили бабуле, а мама улетела с отцом.

Когда Фавьен окреп и так и не подал признаков хоть крошечного дара, мама снова попыталась вернуть меня письмами к королю Валериану. И снова ей отказали.

В результате она разозлилась настолько, что попыталась увезти меня без позволения — пользуясь связями отца.

Именно после того случая, когда наш дирижабль задержали на границе, Валериан Торнвуд запретил родителям появляться в Версалии.

За исключением редких праздников. Моего дня рождения и бабушкиного. То есть всего два раза в год.

За десять лет я так ни разу и не видела брата. Пусть у него не было дара, но мама не рисковала брать его с собой.

Она убедилась, что королю Версалии слишком сильно нужен артефакт, и рисковать свободой второго ребёнка не хотела и не могла.

А вдруг, как гласит легенда, Дар одарённых просыпается только в Версалии?

Только здесь правит род Торнвуд, ведущий начало от первого дракона. И пока они у власти, в Версалии рождаются одаренные дети.

Чтобы дар проснулся, ребенок должен оставаться в королевстве, поэтому вывозить тех, кто проявил хоть малейшие признаки чар, запрещено до восемнадцати лет.

В моём случае — до двадцати. Именно в таком возрасте пробуждается дар заклинательницы.

За нарушение запрета полагается казнь.

Наш род был не менее древним, чем Торнвуд, и только поэтому мама отделалась ссылкой.

В другой ситуации меня бы поместили в Дом одарённых, а родителей казнили бы согласно указу короля.

И вот, теперь, слушая требования мадам Бушар, было почти смешно.

Меня собирались выгнать из Шалота — хотя сами пригласили обучаться в Академии. И при этом не выпускали из королевства, из которого я мечтала уехать.

А ещё злило это её постоянное, неуважительное “буржуа”.

Несмотря на громкие требования Элоизы Бушар и робкие попытки заступиться за меня со стороны Катрин Фонтен, ректор услышал мое предложение и стал мрачнее портретов в коридоре.

Сначала его глаза сузились, превращаясь в две тонкие щели — словно в треснувшей стене терпения, — а потом полыхнули золотом.

— Достаточно, Элоиза! — прозвучал его голос так, что по коже побежали мурашки.

Приказ, приправленный магией. Приказ, с которым не спорят. Ведьма тут же замолчала, а сияющие жидким золотом глаза устремились ко мне.

— Что произошло на самом деле, мадемуазель Вуд? — всё так же спокойно, но до жути страшно спросил он.

Молчать и соглашаться с обвинениями старой карги было бы глупо. Да и слова сами полились, опережая мысли.

— Они глупые, высокомерные, наглые снобы, которые не знают элементарных свойств веществ! — буквально выдохнула я и не смогла остановиться. — Эти неучи собирались окрасить всю группу краской каракатицы, разведенной водой в пропорции один к десяти!

Сама не поняла, откуда взялись такие выражения. Но язык отказывался подчиняться.

Я говорила, говорила, говорила — будто выпила зелье правды. И только когда месье ректор устало откинулся на кресло, смогла выдохнуть и наконец замолчать.